Окно он толком починить не смог, потому что пузырь натягивать не умеет. Просто поправил петли на старых ставнях и запер их на крючок. А с дверью на чердаке и вовсе долго возился, потому что еще и лестницу приставную поломал, и упал с нее, очень уж она старая была. Когда ставни закрыл, в избушке стало темно. Тогда вдруг подпол совсем открылся, оттуда пошел яркий свет, и на верхней ступеньке образовалась фарфоровая тарелочка с гусиным паштетом, блюдечко с севрюжьей икрой и бокал охлажденного игристого вина. Кириак взял, поел, выпил и в волшебный сон провалился до самого утра.
Ну... на самом деле не совсем так, конечно. На самом деле, когда он со своими кривыми руками, привыкшими к перу и чернильнице, со ставнями и чердачной дверцей отвоевался, уже ночь настала. Налетели облака, поляну накрыла тень, и возвращаться в деревню по лесу стало страшно. Поел он взаправду паштета и икры, запил вином, сказал спасибо за угощение. Но в подвал Кириака не приглашали, поэтому он подложил в старую печь найденную на крыльце солому, поломанные остатки приставной лестницы и кое-как переночевал, не так, чтобы замерзнув, но и не особо в тепле. Зато спокойно и без громового храпа инспектора на соседней лавке.
А утром волшебный голос из волшебного подвала сказал: «Спасибо тебе за службу, добрый молодец! Отплачу я тебе за все сделанное добрым делом. Ты же любишь добрые дела делать? Вот пойдешь и сделаешь, значит. Придется тебе, добрый молодец, прекрасную деву из беды выручать. Ибо схватил ее страшный инспектор, связал и бросил в темницу. И книжки, негодяй такой, порвал. И тетерева спёр».
— И вот я здесь, — закончил Кириак. — Пока туда-сюда бегал, пока людей расспросил, пока понял, что за темница и за что деву в нее заперли связанной, уже половина дня прошло. Да этот вот, помощник мой… — он кивнул на Свитти, — тоже не сразу сообразил, чего от него хотят и согласился мне помогать.
— Заперли меня за то, что я тебя, писарь городской, костяными волками насмерть заела и кровь по снегу размазала, так что судейских мне не стоит бояться, — решила Белка. — Доказательство невиновности при мне, если только не сбежишь опять. А где они кровь нашли и кого волки заели, я не знаю.
— Да меня же, — хмыкнул невесело Свитти. — Я хотел усовестить того, кто волков прикормил. Он по ночам к дубу ходит. Думал, что Бури, дурак такой. Хотел сказать, хватит, разорви призыв, освободи живодуш, ты заигрался. Думал, меня-то он не тронет. А этот паразит за дуб спрятался и на меня волков пустил. И… там, это… может, и не Бури был. Одежда другая. Это меня на снегу потрепали, едва за обереги назад перевалился…
— Что за дурь! — удивилась Белка, у которой наконец-то после пут отпустило руки и ноги. — Вот это вы, оба, даете! Вы в сказки, что ли, до сих пор верите? Один в волшебной избушке заночевал, другой сам костяным волкам подставился… Только в книжных сказках хороший конец бывает. В настоящих, которые бабки рассказывают, в конце всегда все умерли! Давайте убежим отсюда. Нет моих сил на вас, дураков смотреть и за стеной от похоронно пьянки находиться! Лезьте в окно, я за вами. Надо в другом месте прокурорского помощника дожидаться…
* * *
Выбрались из библиотеки без помех. Никто не заметил их бегства, несмотря на светлый полдень, пусть небо и сплошь затянуто облачной пеленой. Никто даже в сторону школьного сада не посмотрел. Не до того общинникам было.
Вынутую раму кое-как общими усилиями удалось вправить обратно. Рама выпадет, если ее пошевелить, но внешнюю видимость, будто все в порядке, на некоторое время поддержит. Так что теперь пусть ходят, проверяют. Снегу под окном натоптано — так мало ли кто шастает. Инспектор исследовал надежность узилища. Негодяй Бури чужого тетерева ловил. Ученики в снегу играли.
В большом классе школы шел самый разгар поминок по Хроду. Школу хорошо натопили, внутрь общинники заходили в тулупах и шубах, так что двери были настежь. Кому-то не хватило места, через крыльцо тащили еще одну лавку, занятую в соседнем доме, а кому-то в это же время нужно было выйти. По площади перед школой на санках везли бочку с квашеной капустой, со всех сторон подносили бадейки с солеными грибами, прочую закуску, тарелки с вареным мясом на поминальных лепешках — каждый должен был поставить на стол от себя кушанье на прощание. Хвалебные речи о заслугах усопшего прерывались визгливым причетом плакальщиц, который сопровождал каждую поднятую в память о достойном человеке кружку. По предположениям Белки, крепчайший самогон тек рекой. Впрочем, она сомневалась, а знают ли вообще в деревне о том, что Белку изловили, заперли и в чем-то обвиняют.
Так что проскочить, словно живоволкам в тень, на фоне общей возни получилось просто. Пробрались под стеной, завернули за угол и, пригибаясь, как воры, шмыгнули вдоль забора в проулок за ближайшими сараями. Их не засекли. Или, в общей суете и подпитии, не обратили внимания.