По шеренге баб прошел гул изумления — словно Петра вынула у Белки из кармана жар-птицу, а не предварительно уложенную туда вилку.
«Она! Она! Гляди-ка, точно она! Вилка-то из дерева выдернутая, ейная!» — зашумели бабы, и даже полудурошный школьный сторож дребезжащим голосом проблеял: «Еёхняя вилка! Она!..»
— А на костер ее прям сразу! — взревела то ли Марашка, то ли Мурашка. — Нечего ждать прокурорских, они когда еще приедут! Вяжи ее, бабы, в саван! Снизу под Хрода затолкаем!
На Белку навалились втроем или вчетвером, чуть не вывихнув ей руки из плеч, Кириака, что-то закричавшего и рванувшегося воспрепятствовать, мигом затолкали обратно в сугроб.
Веревку, которой Белка была прикреплена к суку, ослабла, отвязалась, упала, хлестнула Белку по голове, и Белка свалилась бабам под ноги. Ее окунули лицом в рыхлый мокрый снег, на нее наступили, ее пару раз перевернули и пнули, попав по лицу. Поэтому она и не слышала ни топота копыт, ни грозных окриков долгожданных солдат, скачущих со стороны деревни с палашами наголо. Да и бабы разобрались в обстановке не сразу. А когда разобрались, кто с визгом, кто с бранью, брызнули напуганными тараканами в разные стороны, попадали в некопаных сугробах, спрятались за общинным древом и за похоронным срубом. С места не рванула только Петра да туповатый школьный сторож. Внучка Хрода медленно сделала небольшой шаг назад, другой, и остановилась. Глазами она прилипла к солдатам и изумленно переводила зенки с одного обнаженного палаша на другой. Словно не ожидала, что все, сотворенное в деревне, вызовет такие серьезные последствия. А Мурашка с Марашкой отбежали резво, однако недалеко.
Отряхиваясь и невнятно бормоча, поднялся на ноги Кириак. Проковылял, хромая, к Белке и помог ей подняться на ноги.
В какой момент перестал идти снег, скрывая все вокруг, Белка не уловила. Но сейчас, как по волшебству, видно было далеко вокруг — и запорошенные избы, и стену волчьего леса в белом одеяле, и огороды, спускающиеся к прудам, и дальнее поле в другой стороне.
— Я же обещал, что они успеют, — быстро говорил Кириак, дергая Белку за веревки, которыми та была связана. — А ты волновалась. Ничего не бойся, книга «Песни из тени» у меня, а нашел я ее в сундуке у Хрода, пока они тут все бегали. У учителя дома, понимаешь? Ты спасена от несправедливого оговора. Это ли не доказательство!
Он попытался развязать сначала тряпку, которой ей заткнули рот, потом путы на локтях, но руки у него замерзли, дрожали, пальцы срывались с мокрых узлов и не слушались. Ничего не получилось.
Солдат было всего пятеро, хотя выглядели они грозно из-за суровости лиц, пожалуй, преувеличенной даже. Выстроились шеренгой у края расчищенного и вытоптанного участка, перекрыв бабам отступление к деревне. Рвануть прочь теперь можно было только по сугробам или по узкой тропе, которой Белку привели к дубу от учительской баньки. Следом за солдатами на вытоптанную вокруг дуба площадку выехал на толстой чалой лошадке человек в бобровой шапке и в очень длинном черном плаще — видимо, обещанный помощник прокурора. А следом ползли легкие санки, которыми правил инспектор Вернер. Санки так и пришлось оставить на дороге, места у дуба для них не было.
— В сторону! — скомандовал скрипучим неприятным голосом прокурорский чиновник. — В сторону, юноша!
Кириак повертел головой, в поисках того, кому бы это могло быть сказано. Прокурорский помощник указывал на него плетью. Ослушаться писарь не посмел. Прекратил попытки освободить Белку от пут и сделал сначала шаг в сторону потом другой. Потом заметил в санях инспектора и, оглядываясь на Белку, поторопился к нему. Белка постояла еще мгновений десять на ногах и почти без сил села, где стояла. Голова у нее шла кругом, в волосы, в капюшон и за шиворот набился целый сугроб, таяла и текла по лицу вода. Белка замерзла и чувствовала, что ее бьет дрожь от холода и нервов. Поймала себя на том, что отстраняется, смотрит на происходящее словно сбоку или с ветки дуба, словно все это не с ней. Как будто наблюдатель — она, а не помощник инспектора, и события нужно запомнить, но не обязательно в них участвовать.
Но это означало бы «будь что будет», а такое не в характере Белки. Она — вода. Даже если ее налили в бутылку и заткнули пробкой. Она найдет маленькую трещинку, крошечную дырочку, просочится, выберется, впитает мелкие лесные ручьи и болотные протоки, а потом сметет все плотины, препоны и пару деревенек по берегам! Не застаиваться, не зарастать тиной, не замерзать!
Усилием Белка вернула свой взгляд и свое восприятие в себя обратно. Сразу почувствовала занемевшие ноющие плечи, ощутила противную, неостановимую дрожь, дернула онемевшими руками, слизнула с разбитых саднящих губ капли тающего снега. Нельзя разливаться лужей. Еще не все закончилось, еще не время.