В споре о человеческой природе необходимо сменить понятие «воинственность» на «агрессивность» и признать, что человек агрессивен по природе поскольку долгое время развивался как хищник-охотник. Он в силах варьировать уровень своей агрессивности в зависимости от ситуации, условий жизни, социальных и нравственных установок, но только варьировать от максимума к минимуму.
Гораздо важней не сам факт агрессивности, а направленность вектора агрессивности. Агрессивные (суровые) природные условия компенсируют людскую агрессию направленную вовне, порой заставляя человека «держать глухую оборону». Агрессивная природа человека здесь всецело служит его выживанию и созиданию. Более мягкие условия позволяют человеку «перейти в наступление» даже если комфорт размягчают нравы. Если отсутствует открытые проявления агрессивности, все равно существует скрытый прессинг на природу, на социум, на индивида.
Внутривидовая направленность вектора агрессии делает человека воинственным и здесь агрессию человека (социума, государства) может компенсировать только противоположно направленный вектор другого человека (социума, государства) равной силы. Баланс силы всегда очень шаток и хрупок, легко нарушаем. Мечтающим о вечном мире стоит задуматься не об исправлении природы человека (его символическом «оскоплении»), но о направлении агрессивной природы человека в созидательное русло.
В ходе «первой революции городов» метаморфоза произошла не только с социумом, но со всей материальной культурой. Изменились типы поселений. Одни превратились в укрепленные лагеря, которые при случае могли защитить оставшаяся часть племени в отсутствии воинов пребывающих в походах. Другие трансформировались в мобильные кочевья, легко разворачиваемые и сворачиваемые в зависимости от военной ситуации. Возникают стационарные общественные сооружения: стены-частоколы, ворота, общественные хранилища провизии, общественные жилища для «больших семей», культовые сооружения и места общественных собраний. Параллельно появляется тип мобильного жилища: что-то вроде чума-вигвама, предшественника юрты. Оседлый и кочевой образы жизни расходятся раньше, чем происходит «разделение скотоводства и земледелия».
Ресурсы потребления воинского племени ограничены. Хотя начинается «круговорот» одиночек, происходит убыль мужского части населения в конфликтах, мужчин рождается больше чем умирает. Племена проходят демографический максимум и вновь начинают исторгать лишних. Уже не одиночек, но ватаги молодых воинов уходящие в неизвестность[176]. Племя перенаселено, излишек людей исторгается, но пойти ему некуда, поскольку все вокруг занято. Возможен только качественный социальный скачек, открытие новой ниши, куда излишек сможет «приткнуться».
Как показывают история вкупе с археологией, возникновение городов происходило независимо друг от друга в разных частях света. Даже в изолированном от остального мира Новом Свете самостоятельно зародились города. Следовательно их появление архетипично, предопределено морфологией человеческой природы, социальной генетикой.
Именно Город становится следующим этапом социально-биологической эволюции homo sapiens. Неужели это столь сложный этап что его нужно подробно описывать? Неужели для определения «город» недостаточно частокола и ворот вокруг поселения?
Прямолинейная экстраполяция мало что дает, поскольку военный лагерь еще не есть Город. Подобное поселение подобно котану (поселению, огороженному частоколом) айнов — народа охотников, рыболовов, собирателей. Возможно, путь айну когда-нибудь явил миру принципиально иной вид цивилизации, но был прерван жестоким натиском воинственных самураев.
«Город» же неотъемлемая составная часть окружающей территории, существующая в симбиотической связи с противополжностью города — «деревней». Для подобного противопоставления необходимо разделение труда. Как явствует из поселенческих психотипов необходим переход от психологии «деревенского театра» — то есть деревни к «зеркальному лабиринту сознания» — небольшому городу.
На сегодняшний день ведущая в научной исторической школе, столь часто подвергнутая автором критике, концепция «разделения труда» основана на постулате соотношения «производительные силы — производственные отношения». У автора возникает несколько «наивных» вопросов к расшифровке тезиса: «Постепенный прогресс производительных сил». Почему постепенный и почему прогресс? Как отмечалось сложное гидротехническое сооружение для ловли рыбы ныне применяемое хантами ничем не отличается от таких же, сооружаемых три тысячи лет назад. Предметы сильно изменившие и облегчивших жизнь и быт охотников (ружье, мотонарты, алкоголь) привнесены хантам извне цивилизацией.
Если нет стимулов меняться и развиваться, если для жизни достаточно имеющегося откуда возьмется «постепенное изменение производительных сил»? Ведь жили же люди в эпоху мамонтов несколько тысячелетий не испытывая особой тяги к прогрессу, но только к размножению.
