Учеръьёсы Сугона полностью

● А теперь послушай меня, - сказал Борода и перегнулся через стол, схватив за шиворот Лорченкаева, который почему-то не отстранился.

● Это все khuiня, - сказал Борода.

● Нет ничего. Будет тьма, - сказал он.

● Для тебя, - пожал плечами Лорчекаев.

Теперь настал черед Бороды выглядеть усталым. Он отпустил Лорченкаева, и вновь уселся. Прикрыл глаза.

● Значит, с Богом, - сказал он.

● Ну и где твой Бог сейчас, - сказал он.

● Здесь, - сказал, улыбнувшись, Пейре.

● Ну как же, - сказал Борода. - Твой Бог здесь, в этой кучке gomna, которую я заставлю тебя убирать, и все будут плакать, и твои тонкие пальцы еврейского пианиста будут дрожать и все плакать…

● Мы все смотрели это gomno, ну про список Шиндлера, - сказал он.

● Да, фильм gomno, но и ты сам gomno, - озорно улыбнулся Лорченкаев.

● А Бог здесь не в каком-то переносном, а в самом прямом смысле, - сказал Лорченкаев, и что-то в его тоне прозвучало так серьезно, что даже скептически настроенный Борода-Фурнье насторожился.

● Ты хочешь сказать, что... - сказал он.

Тут они оба повернули головы в мою сторону и... (обрыв страницы, как будто Иван Иванович Лукин написал что-то, а потом передумал доверять это даже журнал интим и порвал страницу на середине, прижимая пальцем — прим. И. П. Колонтаева)

… Очнувшись после видения, которое он доверит десять лет спустя только своему дневнику, Сугона прислушался. Судя по резкому снижению интенсивности звуковой анархии (Сугона уже мог думать на пиджн-рашн), ну или по тому, что шум пошел на убыль, резня в Трущобино подходила к логическому концу. Так что Иван выполз из-под дерна и, подвернувшись под ноги запоздавшего к разделу добычи и потому слегка раздосадованного татарина, стал утешительным призом Ахмедки. Скрутив урусу руки, татарин вытащил, торжествуя, Учерьъёсы на поляну перед церковью, и привязал к обозной телеге, дав пинка.

Иван, перемазавший под дерном землею лицо и потому не боявшийся быть узнанным полицей Москвабада, что присутствовала при резне в статусе наблюдателей — это называлось «соблюдать Минские соглашения», по городу Минску в Латвии, где Путин-ПРАА898у4 подписал с татарами договор о двухгодичном набеге - сел на землю, и стал смотреть.

Повсюду валялись тела с отрубленными конечностями... головами... рыдали и тряслись от ужаса связанные веревками юницы и детишки постарше. Совсем маленьких резали, как обузу, потому что мальцы бы перехода до Крыма не выдержали бы, а на лошадях нужно вести меха, золото и еду и бытовой техникой... бродили по лесу татары, выискивая беглецов... дымились костры, над которыми устанавливали чаны, раздавался хохот торжествующих воинов... Пьянка уже началась, и жертвы умирали в блевотине и моче насильников, которые соорудили огромный помост посреди поляны, на котором пели, плясали и танцевали....

Сугона съежился, стараясь согреться. Он понимал, нужно экономить силы. Добраться до Крыма. Чтобы все это было не зря. А там уже и зима скоро. Зима тревоги нашей, подумалось, почему-то, Ивану.

Тут взгляд его упал на обнаженную девушку, стоявшую на коленях у самой стены церкви... девушку, чья белая кожа была покрыта синяками, грязью и ссадинами... и которая девушка, распустив волосы, прятала лицо в руках. Глядя на ее жалкие лопатки, дрожащую спинку, Сугона понял всё. А потом поднял взгляд чтобы не видеть Настю, и увидел перед собой, на остове купола, Лорченкаева. Того приколотили к уцелевшей балке, к которой прибили наспех перекладины для распятия. Для верности философа проткнули копьем слева под ребрами, напялив на голову разбитое металлическое ведро, края которого едва ли не скальпировали несчастного. На груди Платона написали корявой татарской латиницей на крымском языке:

«Tsar Gor-ы»

Лорченкаев был еще жив, что его, судя по выражению лица, огорчало. Время от времени он принимался мотать головой, словно желая разбить её о свои плечи — будто те каменные — или пытался откинуть её назад, к кирпичу. Но силы распятого, очевидно, оставили, да и тело, стремившееся всей массой к земле, не позволяло совершить хороший замах и удар милосердия. Сугона глядел на Лорченкаева, зная, что не нужно смотреть, смотрел и смотрел... Потом их взгляды встретились. Лорченкаев улыбнулся, после чего глянул вниз, на коленопреклоненную Настю, опозоренную и грязную. Потом кивнул и опустил голову на грудь, и уже тогда Сугона понял, что кивок - агония.

Начался теплый летний дождик, и Иван навсегда запомнил это — распятый бродяга и обнаженная избитая женщина в грязи у ног распятого. А вот дальнейшего Сугона не помнил, и полагался в этом случае на свидетельства очевидцев.