Учеръьёсы Сугона полностью

Карлы Обдыл Кирбулщиров, терзаясь между милосердием и долгом, в конце концов поступает как честный гражданин и каноник Многонационалии, приговаривая Машку к утоплению. Сделать это поручено Ивану Иванову, неудачливому ээээ любовнику?.. осеменителю! Машки, что тупое русское животное и делает, вывезя Машку на середину водохранилища на надувной шине.

«В стремлении добиться ответа на вопрос, есть у русских чувства или нет, автор блестяще демонстрирует нам отсутствие всякой мысли в глазах руssкого» - резюмировала в рецензии Настенька Кочеткова, обозревательницка еще одной газеты, чье название установить не удавалось т. к. из-за особого качества бумаги это издание расходилось на самокрутки и подтирки первым. Зато сохранились пять строк ресторанной критики под этой статьей, из которой критики обитатели Трущобино узнали, что в Москве нынче в моде пережеванная тремя десятками модных киргизких поваров мякоть какой-то адвокаты.

● Хар-ку-зи... - прочитал по слогам юродивый Лорченкаев, который в Соборе Звенигородской Матери едва ли не единственный умел читать на разных языках, за что его и подкармливали

.

Харкузи... Факелы ночных танцев... Белый порошок Алевтины, щедро отсыпаемый из запасов Джохара Владиславовича...

Иван вновь с тоской понял, что его тянет обратно в Москву, в её суету, пестроту, богатство... Сейчас он готов на все ради того даже, чтобы вернуться и подставным калекой в труппу Зильбертруда на станцию московского метрополитена! Даже скитаться, жить в развалинах домов, дымящихся после бомбежки Москвы суздальчанами в составе карательного корпуса ЕС. Даже прятаться от чеченской полиции, расклеивая листовки товарища Волка по стенам блестящей имперской Москвы, на просторных улицах и в густом населении которой — сто тысяч человек! - можно так легко затеряться... Но, знал Учерьесы, отныне это невозможно. Ведь после того, что случилось на Суздальско-Московском фронте, дороги обратно ему нет. Да и здесь, в Трущобино, следовало поглядывать в оба, чтобы не попасться на уголек соглядатаям жандармерии Многонационалии (уговор распространялся на полицию, но не на секретную полицию), которые, по слухам, рыскали повсюду. Сугона знал, что перекантуется в Трущобино в церкви этот год, а уже когда потеплеет, уйдет из окрестностей Москвии.

Учерьесы даже придумал план, намереваясь случайно попасться на аркан какого-нибудь крымо-татарина.

Кто знает, может с невольничьего рынка в Феодосии он попадет в Истанбул, а то и глядишь, в Геную? Он называл это про себя "моя дорожная карта в Европу". Иван не знал, что его ждет, но одно знал точно — даже около Москвы оставаться долго нельзя.

Человек, знающий то, что знает он, - знал Иван, знавший, что узнал чересчур много, - долго не проживет.

Постояв немного на бочке, Иван, почувствовавший в последнее время острую потребность высказать поэзией все, что обуревало его в душе, слез и пошел в свой угол. Люди, поев кто что, устраивались на ночлег. Засранная и грязная церковь стала убежищем для самых отверженных обитателей Трущобино, в окрестностях которой, по слухам, скопилось уже около ста тысяч руssких рабов. Это немного беспокоило власти, и Лорченкаев даже зачитывал на вечерней сходке статью из газеты «Московский комсомолец-гнида», которая называлась «Нельзя оставлять в центре города остров рабов, в котором рабов больше, чем свободнорожденных». Иван вспомнил монотонный голос Лорченкаева, бубнившего:

● Мы отпускаем на волю руssких, которых, на самом деле, предоставляем своей судьбе, потому что они более не могут приносить нам пользу, - читал Лорченкаев, щурясь на клочок газеты. - Раньше подобный способ утилизации рабов имел смысл, поскольку отпуск на волю не был популярен. Но сейчас, когда они вполне смирились со своей рабской участью, и среди них нет уже почти взрослых мужчин, способных устроить бунт, пора вспомнить о гуманности.