… Первое время в лагере Трущобино Учерьъёсы не хотел жить. Герой армяно-азербайджанской войны, подпольщик, бармен, беглец и авантюрист... он словно бы оцепенел. Как жертва, укушенная змеёй, глядел Иван, как поглощает она его и Землю, и в глазах его наступает тьма и все исчезает перед ними, но то не змея, а лишь ночь, великая ночь наступала на землю Московии. Ночь стирала всё — и лес, и церковь, и небеса с рваными, словно одежды руssких, облаками, и Трущобино с его голодными, жалкими обитателями, бродящими в окрестностях Москвы, по туманному замечанию Лорченкаева, словно тени дантова Ада (почему Ад дантов, Учерьъёсы не понимал, видимо, речь шла о каком-то особенном отделении, специально для русских).
Все пропадало, словно бы в самом деле мир с Учерьъесы в его центре глотала огромная змея. И очутившись в её нутре, испуганный и уставший Иван блаженно замирал, отдавшись на волю самой Смерти.
Но, увы, покоя не было даже в ней. Ведь ночь не могла стереть главного, что мучило Сугона, воспоминаний.
Снова и снова вставали они перед глазами беглеца.
Ледяные просторы Карелии... Падающий на забор у КПП «Соотечественник» снег... Искаженные гримасами ненависти лица армянобайджанцев и азерормян, несущихся друг другу навстречу в яростной атаке со штыками и рыночными весами наперевес... Неприветливые, каменные лица москвичей... Голоса из громкоговорителей... потрескивающая голограмма товарища Волка, годы бегства, рабского труда на плантациях под Москвой... монотонное бормотание Апостолов, несущих глупым руssким свет нового учения, грохот берцев чечено-монгольской полиции на улицах Грязнокаменной...
Отсюда, из Трущобино, все это казалось странно-далеким, словно бы этот лагерь существовал отдельно от всего мира. Да в общем, объяснял Лорченкаев, так оно и было. Сам он, кстати, так толком и не объяснил своему новому приятелю — которому спас, между прочим, жизнь, - как появился в Трущобино. Лишь уклончиво сказал что-то на трущобинском арго.
● Ле сирконстанс персонель, - сказал он, глядя в землю.
После чего заботливо переменил повязку на лбу пылающего в лихорадке Учерьъесы.
Да, первое время в лагере Учерьъёсы страдал не только от мучительных воспоминаний, но и от жара. Но, несмотря на то, что температура несколько дней держалась очень высокая, в сновидениях и кошмарах Борода к нему не приходил. Это приносило облегчение, но и пугало. В каком-то смысле, Борода стал его гидом, мистическим пастырем, духовным проводником. У Лорченкаева, впрочем, на сей счет оказалась своя теория. Да, Учерьъесы, почему-то, сразу же поделился с этим странным человеком своей историей, рассказав все без утайки, даже происшествия с Бородой. Что, почему-то, совершенно не удивило Лорченкаева.
● Эх, милок, - сказал он. - Да что же тут удивительного.
● Еще со времен разгрома христианской церкви Окситании, милок, - сказал Лорченкаев — хорошо известна концепция дуалистического творения мира. Все материальное, что ты видишь, чувствуешь, осязаешь... включая самого себя... есть не что иное, как творение материальное, то есть, принадлежащее нижнему миру. Верхнему же принадлежит одна лишь душа твоя, заключенная в тунику тела. Это говорит нам о том, что...
● Можно приобрести тело на распрода... - попытался пошутить Сугона, сразу, впрочем, устыдившись.
● И такое тоже возможно, - говорил Лорченкаев, глядя простодушно, потому что ни одной шуткой и остротой пробить панцирь доброты этого человека нельзя было, отчего Сугона становилось еще более стыдно. - Но мой пуант де вю, мон ами, се консист дан сё кё... (задумавшись, Лорченкаев переходил на арго)... то есть, пардон, в том, что всё, созданное в материи есть лишь дело рук творца нижнего уровня, демиурга, ну или, если говорить простецким языком средневекового человека, наэлектризованного психопатами из римско-католической церкви, Дьявола, того, чье имя не называем.
● То есть, Борода это сам Дья... - поражался Сугона.
● А если и так, то что же с того, соколик, - говорил Лорченкаев, разводя огонь и свежуя тощую крысу, раздобытую на свалке с Милёхино под Москвой в бою с отрядом узбеков, - Дьявол он ведь тоже тварь, тоже душа в темнице, ему тоже чутка сочувствия и понимания надобно...
Сугона, глядя на прекрасную мускулатуру крысы, которой бы позавидовал любой спортсмен, слушал рассуждения Лорченкаева о прощении. Это был любимый конек друга Сугоны, который, по мнению Учерьъесы, просто помешался на прощении.
