Учеръьёсы Сугона полностью

Философ, - таким его считали в Трущобино, хотя Лорченкаев всегда категорически отнекивался от сомнительной чести им быть (“ты еще руssким националистом меня назови, сынок”, говорил он, оглядываясь), - утверждал, что прощение есть базовый принцип человека как создания духовного. По словам Лорченкаева, которые он иллюстрировал, показывая отловленных, но не убитых еще крыс, любое животное способно на все то же самое, что и человек. Оно может испытывать испуг, желание, страх, голод, усталость, и реагировать, так, или иначе, на эти чувства. Таким образом, человек представляет собой животное. За одним исключением, поднимал Лорченкаев палец, оттопырив мизинец, и глядя весело и странно блестящим карим глазом на аудиторию — малочисленную, впрочем, потому что над проповедями Лорченкаeва чаще всего потешались (что самого безумца, впрочем, не смущало) — исключением небольшим, но весьма важным...

● Это отличие, я бы сказал, весьма маленький шаг для одной особи, но огромный для всего вида, - говорил Лорченкаев.

● Имя ему прощение, - говорил он.

Он в самом деле утверждал, чем однажды вызвал приступ гомерического хохота и желудочные колики у полицейского из Замоскворечья — тот пришел поглядеть на дурачка в свободное от службы время — что прощение есть единственный поступок, который отличает человека от животного.

● Животное не может осознать смысл прощения, - говорил Лорченкаев — как не может осознать факт своего бытия.

● Крыса не думает, что она существует — говорит Лорченкаев — и это великое благо для крысы, которая, осознав свою малость и убожество, впала бы в тоску и отчаяние, которые есть великий грех. Она не может понять, что она есть. И, как следствие, она не может осознать, понять и ощутить меру той тоски, что испытывает другое живое существо. А раз так, она не может простить, ведь только поняв, как плохо может быть другому, но такому же, как ты, можно простить этому другому всё, что угодно...

Так говорил Лорченкаев.

И еще много другого говорил Лорченкаев.

Теория его звучала интересно, но, как и все теоррии, не коррелировала реальности, по мнению Учерьъесы. В которой реальности свирепствовали голод, холод, насилие, унижения... царили обман и подлость. А раз так, понимал Сугона, единственный способ выжить в этой реальности - не прощение, а нечто прямо ему противоположное. Месть и хорошая память. К тому же, необходима стратегия, понимал Сугона, причем личная, стратегия выживания. С которой Учерьъесы, наученный горьким опытом, не собирался делиться ни с кем, даже со спасшим его Лорченкаевым. Ведь, как показала вся жизнь Сугона, «не верь не бойся не проси» оказалось не просто строкой из молитвы матушке Дырявой Ложке — одной из богинь-берегинь пантеона Карело-Мурманской Республики - но и золотой истиной. Сам Учерьъесы, поправившись, и набирая силы и массу, твердо для себя решил, что никого прощать не станет.

Стратегия же Сугона, спрятавшегося в Трущобино, заключалась в том, чтобы дождаться поздней весны.

Когда трава поднималась на полях, в Московию из Крыма вторгались татаро-генуэзцы, которые на своих лихих лошадках проходили сотни верст за день. Обычно войска татар останавливались под Москвой, после чего следовал выкуп от москвабад ских властей — в такие дни пресса Московии публиковала победные отчеты об «11 путинских ударах» - после чего татары уходили. Но по пути, чтобы дать выход чувствам, орда грабила, убивала и насиловала — с молчаливого же согласия властей Московии — в окрестностях города, населенных руssкими. К каковым окрестностям принадлежало и Трущобино...

Сугона знал, что татары не убивают молодых, крепких мужчин, предпочитая выручить приличные деньги на рынке рабов. План Сугона состоял в том, чтобы, во время набега, посопротивлявшись чуть-чуть, для приличия — совсем уж вялый раб тоже никого не интересовал - дать себя обезоружить, и уволочь на аркане в плен. А уже в рабстве сбежать, попадя в Европу. План отличный, считал Сугона, даже лучше — план получился по-настоящему хитрый. А раз ему предстоит уже весной покинуть Трущобино, перед этим увидев, как погибнет большая часть обитателей, то не стоило создавать никаких эмоциональных привязанностей. По крайней мере, так это называли в прошлой жизни приятели Ивана по Карелии, домашние психологи, сиамские близнецы Пелевины, дававшие консультации по скайпу как построить гештальт, разрушить жертву в себе или снять порчу. Как там они сейчас, подумал Иван, два бойких педераста? Один из них, что помладше, Саша, увлекался историческими реконструкциями и часто фотографировался в pidar-ской штанине — как сиамский близнец он имел право на одну лишь ногу — словно участник балета короля Людовика XIV. Другой, мрачный и всегда на отваре ягеля, Виктор, прикрывал свою половину тела футболками с многозначительными надписями на английском языке. По крайней мере, он так утверждал, потому что никто в Кандапоже-Карелии английским не владел... Как давно это было!