Иван усилием воли заставил себя забыть о близнецах, - ведь мысли о них в некотором роде тоже можно считать эмоциональной привязанностью! - и оглянулся.
В полутемной бывшей церкви чадили по углам костры, люди тайком друг от друга что-то жевали, кутались в тряпье, мрачно устраивались на ночлег... Лица мрачнели с каждым днем — ведь дело шло к весне, и, значит, татарскому набегу. Поговаривали, что возросшее число набегов и их пугающая, в сравнении с прошлыми годами, регулярность, вызвана неким договором московитских властей с крымским душегубом. Якобы, шептались несчастные обитатели Трущобино, Путин-5656575у0 таким образом проводит Окончательное Решение Руssкого Вопроса, сохраняя лицо. Учерьъесы понимал, что версия правдоподобна. Теперь, после московских приключений, он верил во всё, хотя и ничему не верил. Он вообще, приняв решение об уходе с Ордой в Крым, почувствовал себя не только суровым и решительным — как и все, кто обрывают со своей прошлою жизнью — но и хрупким и ранимым. Это создавало некую двойственность, своего рода амбигуитю, как назвал это Лорченкаев — с которым Учерьъесы поделился в целом, не говоря о деталях ... Иногда, видя себя центром приложения двух, совершенно различно направленных сил, Учерьъёсы чувствовал, как на его глазах выступают слезы. В такие моменты ему хотелось петь, кричать, бежать куда-то, плакать...
Одна из обитательниц Трущобино, бывшая фельдшер Людмила Ивановна Кустова, утверждала - все дело в нехватке йода и витаминов, что создает у пациенты истерическое и нервно-возбужденное состояние. Сам Лорченкаев, усмехаясь, с фельдшером соглашался, называя её мнение совершенно верным, но добавляя, что это совершенная верность в системе координат мира материального, сотворенного сами-знаете-кем — а вот в системе координат мира духовного это мнение всякой ценности лишено, объяснял Лорченкаев.
Так или иначе, Учерьеъсы, как говорил в таких случаях приятель по школе в Кандапоге, карел Рустемчик Галеев — позже его кастрировали и продали педерастам в гарем в Копенгаген — просто рвало на части, как Иван Грозный Астрахань. Чтобы дать выход этим странным, обуревавшим его чувствам, Учерьъёсы, по совету Лорченкаев, начал выражать эту бурю в стихотворной форме, попросту, писать стихи. Также, по настоятельной рекомендации Лорченкаева же — похоже, игравшего роль доброго ангела при Учерьесы в Трущобино (но Сугона не собирался за это делиться своим планом спасения, сов ки пё!) - Сугона читал свои стихотворения в церкви. И пусть это не вызывало огромного интереса публики, но, как ни странно, самому Сугона после таких декламаций становилось легче. Утешало и то, что, по заверениям Лорченкаева, «публика дура и сама не знает, что хорошо, а что плохо... презренный обыватель... буржуа bleadskкий!.. вот говно!.. недоноски, да что они блядь вообще в поэзии понимают!.. филистеры sranie!.. » (это был единственный раз, когда Иван видел Лорченкаева не в благодушном настроении). Первый раз, ощутив, как его буквально разрывает на части — словно кони цареубийцу, сказал Лорченкаев, обожавший выспренние сравнения, - Учерьесы, пусть еще слабый после ранений, встал на большой пень по дворе церкви, и, пошатываясь под снегом, падающим на Московию и Подмосковию словно кара Божья, сказал:
● От жажды у источника сгораю
И не Карело-Мурманска, а Крыма дым мне люб
За карточным столом молюсь. Играю -
В церкви Трущобино. В жару не попадает зуб на зуб.
Озноб колотит возле очага
Словно Путин красуюсь — без одежды.
Спокоен я, ударившись из Мурманска в бега
Смеюсь в слезах и верю Волку без надежды
Среди слабейших руssких нет сильней меня
И обессилен сил набравшись. Мне в потемках
Виднее с Суздалем война, чем в свете ярком дня.
Мне прошлое откроется — в потомках.
Средь бела дня желаю доброй ночи
И руssкую татарочкой зову
Заботясь ни о чем, встревожен очень
В гостях я, если в дом к себе зайду
Проигрывая, богатею, словно Крез
И зван повсюду, но нигде не призван
Из-за деревьев мне не виден лес
