Учеръьёсы Сугона полностью

В этот день Иван как-то по-особенному оттаял, и даже спал без кошмаров, мучивших с тех пор, как он чудом уцелел в Кхарцахе. Каждую ночь бомбили его ебанадроны, летели в него ракеты и снаряды, пытались обезглавить его усатые злые люди в форме цвета хаки. Но только не в эту! Иван спал крепко, а когда проснулся, то даже позавтракал с аппетитом — Лорченкаев только крякнул, глядя, как Сугона доедает все недельные запасы их маленькой артели, а Настя улыбнулась лишь, да подвинула Сугоне и свою миску — после чего вызвался пойти в лес, ободрать молодую кору на вежжи-саппер. Жизнь в лагере шла размеренно, в ритме охотников-собирателей, как объяснил Лорченкаев, согласно завиральным теориям которого человечество в доиндустриализационизированную эпоху жило, собирая ягоды, травы и грибы, и охотясь на мелкую дичь. Дичь какая-то, подумал Иван, но спорить не стал. Справедливым в теории Платона — одной из! - было то, что при таком ритме жизни и правда немного времени уходило на, собственно, труд. И обитатели Трущобино много времени разговаривали, пели, рисовали, трахались, дрались... в общем, говоря по-лорченкаевски, социализировались и интеркоммуницировали. Кто-то даже разрисовал стены бывшей древней церкви фигурами зайцев и белок, за которыми бежит фигура трущобинца, сжавшего в руке метательный топорик с кремневым лезвием (кремния много добывали у берегов Москва-реки), что привело Лорченкаева в восторг. Одна из этих, как он их называл, фресок Ласко, красовалась аккурат в маленьком куполе над «комнатой», которую делили Сугона, Лорченкаев и Настя...

Сытно позавтракав, Сугона взял нож, маленький арбалет, на всякий случай, и отправился с девушкой в лес. Солнце светило так, что километров через семь пути даже пришлось снять верхнюю одежду — старые куртки «аляска», - и, припрятав под камнем для обратного пути, продолжит путь налегке. Настя, знавшая дорогу к молодому сосновому бору, шла впереди. Она осталась в одной лишь длинной рубашке, когда-то белой, а сейчас серой… ткань которой из-за яркого солнечного света стала словно прозрачной, отчего силуэт тела девушки мерцал перед Сугоной так, словно Настя шла обнаженной. Ну или, вспомнил Сугона теории Лорченкаева, словно в одной Насте есть другая Настя, тень той Насти, что делит с ним и Лорченкаевым в Трущобино несколько квадратных метров... И эта другая Настя, тень, идущая перед ним, и облаченная в бОльшую Настю, сводила Сугону с ума. О чем обе Насти, без сомнения, знали. Девушка, шедшая молча, на опушке леса, покрытой уже зеленой травкой, остановилась, и, обернувшись, посмотрела Ивану прямо в глаза.

После этого м случилось то, что должно случаться в таких случаях.

… сам Сугона позже, сколько не пытался, не мог описать случившееся словами. Лорченкаев, посмеиваясь, говорил, что это «боязнь белого листа», и что всякий опыт непременно следует изжить на бумаге, как это получилось у Сугоны со стихами. Собственно, так Учерьъёсы и поступил, просто никогда никому эти записи не показывал. В его планы не входили долгие романтические отношения с  Настей и случившееся он списал на минутный соблазн. Беда состояла лишь в том, что сам Сугона так и не смог убедить себя в правильности принятого решения, и следующие за разрывом несколько месяцев до прихода татар прожил, словно бы в котле с кипящей водой. Увы, он не сумел удержаться и заплатил за это! О том, какой силы духовный кризис наступил в его жизни после близости с Машей, и последующего разрыва на который Сугона пошел намеренно, чтобы освободить себя от привязанности, свидетельствуют две страницы его дневника, чудом сохранившиеся для потомства.

Первая запись датируется 18 апреля 2114 года.

… отрывки из дневников Ивана Лукина, 18 апреля 2114 года.