Я посмотрела на класс. Кто-то слушал Машу. Один мальчик рисовал, другой играл в телефон. Сережа перелетал с одного конца парты на другую, издавая соответствующие звуки. Истребитель? Да, пожалуй. С очень старым изношенным двигателем. Его должны были списать на землю лет тридцать назад, да забыли, занялись другими делами. Вот он и летает, летает, падает, латает дыры и снова летает… Ваня прислушивался к каким-то звукам в коридоре и согласно кивал. Аля Стасевич, отплакавшись, высморкавшись, держась за ушибленную шею, стала слегка раскачиваться из стороны в сторону.
— Ваня, Ваня, — разговаривал сам с собой Ваня, — что же ты так криво на стуле сидишь? Я не могу по-другому. А ты сядь ровно! Не-е… Тогда тебе будет а-та-та! Не-е… Тогда сядь ровно! А можно, я лучше Гришин завтрак съем? У него колбаса вкусная, с крупным жиром… Съешь, конечно!
Ваня встал и направился к маленькому Грише.
— Сядь, пожалуйста, — остановила я мальчика. — На место сядь. И помолчи.
— А колбасу пусть Гриша ест? — спросил Ваня.
— Да, колбасу пусть Гриша есть, ему расти надо.
— А-а… А я уже вырос…
— Конечно, присядь. И дурака не включай, хорошо?
Ваня посмотрел на меня вполне нормальными глазами. Я права, что так с ним разговариваю? Но меня никто не предупреждал, врач мне ничего не говорил…
Ваня покрутил руками у себя на груди с громким звуком, как будто работает сломанный дребезжащий моторчик.
— Все, Ан-Леонидна! Выключил! Ой, Ан-Леонидна… Здравствуйте!
— Здравствуй, Ваня!
— Роза Александровна, здравствуйте!
— Ваня, — начала я терять терпение, — ты где Розу Александровну видишь?
— Как? — удивился Ваня. — Она же сейчас по коридору идет, вы не слышите?
Я невольно прислушалась.
— Нет…
Сережа как раз в качестве старенького истребителя упал на пол и пополз по направлению к доске.
— Серег, ты чё, не долетел? — спросил Ваня. — Хочешь, я тебе масла долью? У меня много в танке…
Ничего себе! Полтора месяца все было тихо и спокойно, а тут — на тебе!
Тем временем зареванная Маша Перетасова, всхлипывая, протянула мне телефон.
— Простите, не знаю, как вас зовут, — сказала мне Машина мама. — Я — Машина мама.
— Я поняла. Здравствуйте.
— Вы, говорят, недавно в школе. И совершенно не умеете работать с детьми, особенно с необычными. В нашем классе все дети нуждаются в особом подходе.
— Я знаю.
— Не перебивайте меня, пожалуйста! — повысила голос Машина мама. — Моя дочь долго болела, и с ней нужно быть очень внимательной и осторожной. Вы меня поняли?
— Послушайте, ваша дочь закатила истерику на пустом месте. И она не одна в классе. Здесь еще одиннадцать человек.
— Что? Что вы сказали? Истерику? Моя дочь… Да у нее… Да как вы смеете? У нее астматический синдром! Ей нельзя волноваться! Вы довели ребенка до слез! И говорите — «истерику»?
— Простите, у меня урок. Если хотите, приезжайте и заберите Машу.
— Да я вас… Вы вылетите завтра из школы!
Маша тем временем села на подоконник и громко, очень громко запела «Не росла-то та березынька… не росла-то во лесочку». Надо сказать, пела она не слишком хорошо, но уверенно.
— Ты занимаешься где-то пением? — спросила я ее.
Маша, абсолютно не обращая внимания на меня, продолжала голосить, да так, что когда Гриша, маленький темноволосый мальчик, практически не умеющий читать, что-то сказал, я не разобрала ни слова. Что мне делать? Выводить детей в коридор? А если пойдет Роза и спросит, что мы тут делаем? Или не Роза, кто-то из учителей? Скажу, окно в кабинете сломалось, дует.
— Давайте потихоньку встанем, — очень громко и отчетливо проговорила я, чтобы меня услышали остальные дети, — и пойдем в коридор, посмотрим одно дерево в нашем ботаническом саду.
Все, кроме Маши и Али Стасевич, поднялись. Встал с пола Сережа. Бубня что-то и размахивая руками, встал Ваня. Маша же, продолжая петь, внимательно следила за нами с подоконника. Аля качалась и приговаривала:
— Где я?.. Где я?.. Где я?..
— Аля! — Я подошла к девочке.
Тоненькая, беленькая, с неславянским разрезом светлых глаз. Каких только причудливых переплетений рас и национальностей не бывает. Милая белая кореяночка с волнистыми светлыми волосиками, Аля Стасевич.
— Аля! Ты меня слышишь? — Я очень осторожно, едва касаясь, потрогала ее за плечо.
— Ой! — вскрикнула Аля. — Кипяток! Кто налил на меня кипяток?
До этого урока Аля сидела тихо, даже что-то отвечала, улыбалась, ничего подобного не устраивала. Что, она правда в каком-то состоянии? Видит что-то свое сейчас? А как это проверить? Вызвать школьную медсестру? Что-то мне кажется, та понимает не больше моего. Одинаково дает всем детям на голодный желудок баралгин, если они сдуру ходят к ней с головной болью или животом.
— Алечка, тихо, успокойся, ты меня слышишь? Пойдем, все дети тебя ждут!
Перетасова, увидев, что все внимание переключилось на Стасевич, заорала так, что я была уверена: слышно стало в других кабинетах и, может быть, на другом этаже.
— Где я… Что со мной? Кто налил на меня кипяток? — приговаривала Аля. — А! А! Больно, больно… Не лейте кипяток, не надо… А! А!..
— «Ой, тары-бары да растабары, снежки белы да выпадали, охотнички да выезжали…» — орала Маша.
