– Ты хочешь его откопать? – Нечай взял ее за руку, – давай-ка не сейчас. Если это так важно, и ты для этого ходишь в лес по ночам, придем сюда завтра, с заступом, и откопаем, а?
Она кивнула и улыбнулась, словно поняла, поэтому с готовностью поднялась на ноги. Нечай вздохнул: придется выполнять обещание, данное глухой девочке, обмануть ее будет слишком подло. Тем более что утром он собирался в лес, за берестой и за дубовой корой, чтоб сварить чернил. Бересты он много брать не собирался, сначала стоило попробовать, будет ли на ней писать перо.
Воздуха мало… Мало воздуха… Легкие раздуваются, как зоб у жабы, но, сколько ни дыши полной грудью – не помогает. Странный в шахте воздух: тяжелый, сырой и словно пустой. Кайло впивается в стену и застревает: не хватает сил ударить как следует. Нечай тащит кайло к себе, оно срывается и попадает в колено. Он умрет здесь. Нечай замахивается кайлом изо всех сил, и бьет им несколько раз подряд. Руда вперемешку с суглинком и мелкими камнями сыплется к ногам, стуча по дощатым козлам. Им все равно, дышит Нечай или нет. Им все равно, умрет он тут сегодня или завтра: если он не выполнит положенного урока, его будут бить. А руды сегодня мало, больше суглинок, который никто не считает. Ему и так плохо, и быть битым совсем не хочется. Он останавливается, дышит, раздувая грудь, и чувствует, как тошнота ползет к горлу. Когда руды много, можно нарубить ее побольше, а потом немного подремать, пока ее переберут и оттащат наверх.
Свет чадящей лампы то зажигается, то гаснет. Нечай трясет головой: такого не бывает. Воздуха мало… Это в глазах темнеет. Он вскидывает кайло и снова бьет им несколько раз подряд: тошнота душит его, и плохо освещенная сырая стена покачивается перед глазами. Он замахивается снова, глотая соленую слюну, как вдруг кайло проваливается в пустоту, а стена падает ему навстречу, со всей силы бьет по лицу и сползает по щеке, царапая ее камушками. На смену паническому страху вмиг приходит черное, глухое равнодушие, похожее на смерть.
Он открывает глаза, видит сизые, рыхлые животы облаков, и думает, что мертв. Но неровная, неудобная и холодная глина под спиной, и щиплющий щеки мороз убеждает его в обратном. Да его подняли наверх! Нечай втягивает в себя воздух, и тот ударяет в голову, словно стакан «хлебного вина». В виски стучится нестерпимая боль, и кажется, что череп сейчас разорвется от натуги.
– Отдышался, что ли? – к нему подходит надзиратель, – поднимайся!
Нечай кусает губу, чтоб не разрыдаться, стискивает кулаки и лупит ими по замерзшей глине. Монах посмеивается и, плюнув, отходит в сторону.
– Сыночка, сыночка… – мама полотенцем вытерла ему пот со лба, и придержала руку, бьющую по кирпичам.
Нечай проснулся не сразу, и едва не уронил ее с табуретки, на которую она поднялась, чтоб дотянуться до его лица.
– Да что ж такое-то? Сыночек?
Нечай открыл глаза. Никакого неба над головой – дощатый, пропитанный сажей потолок. И мамина рука на запястье, маленькая и мягкая.
– Ой, мам… Ерунда какая-то приснилась. Душно что-то…
– Да это Полева на плиту чугунок опрокинула, мы уж дверь открывать не стали, вот горелым и воняет. Да уж выветрилось все.
Голова раскалывалась, словно он на самом деле только что выбрался из забоя. Не удивительно, двух дней не прошло, как Радей едва не вышиб ему мозги. Видно, ночные прогулки по лесу на пользу ему не пошли.
Нечай сполз с печки: и колено разболелось еще сильней. Меньше всего хотелось идти в лес, даже на двор выходить и то было лень. Он плеснул в лицо воды из бочки, в которой кто-то уже расколол плотную корку ночного льда, и посмотрел на свое отражение. Лучше бы он этого не делал: синяки, украшенные ссадинами, за два дня расцвели всеми цветами радуги, нос из красного стал фиолетовым, лицо перекосило на левую сторону, и опустился угол разбитой губы. Если в Рядке кого-то можно принять за оборотня, то лучше Нечая и придумать нельзя. Посмотришь и сразу все поймешь.
Едва он успел позавтракать и сел за отчет, оттягивая поход в лес, так сразу явился староста. Мама с Полевой засуетились, начали метать на стол остатки вчерашних пирогов, которые приберегли на вечер, раздували самовар, но староста махнул на них рукой.
– Я ненадолго. Поговорю и уйду, некогда рассиживаться.
Мишата отложил работу и тоже сел к столу, рядом Нечаем.
– Мужики ко мне утром приходили, – начал староста без предисловий, – сход требуют. Говорят, что Нечай Бондарев – оборотень.
Мама застыла с кружкой киселя в руке, но сунуться в разговор не посмела.
– Неправда это! – тут же ответил Мишата, а Нечай усмехнулся.
– Да я знаю, что неправда, – староста махнул рукой, – и Туче Ярославичу это не по вкусу придется. Они ж как дети малые. Покажите им виноватого, а разбираться они не станут. Вот и скажите, что мне делать?
– Да пусть сход собирают, – Нечай пожал плечами.
Мишата посмотрел на него, как на дурака.
– Ты чего, братишка? Какой сход? Да тебя убьют на этом сходе! Вдова Микулы с детишками придет, слезу пустит и все, пиши пропало!
– Да ладно, что ж они, совсем без ума, что ли? – Нечай поморщился.
