Он останавливает коня и дает ему передохнуть. Или самому себе? Конский пот мешается с его собственным, Нечай хрипит, и конь хрипит под ним. От круглых, гладких вороных боков валит пар, и штаны насквозь пропитались потом. Разгоряченному коню нельзя стоять, и Нечай пускает его вперед шагом. Но долго не выдерживает: страх сжимается внутри подрагивающей пружиной, и конь переходит в рысь сам, чувствуя эту дрожь. И они снова мчатся вперед: конь и полудохлый пес на его спине.
Нечай отрывает лицо от влажной, гладкой шеи и смотрит вперед: занимается рассвет, и небо розовеет со всех сторон. И чем светлей оно становится, тем отчетливей на его фоне видны фигуры всадников впереди. Они не движутся, они стоят и ждут, и конь несет Нечая прямо на них, а у него нет сил остановиться, нет сил повернуть коня назад: страх парализует его, и он просто закрывает глаза… Но тени всадников не исчезают, они приближаются, становятся все больше, и можно различить крылья их клобуков, раздуваемые ветром, и куцые полушубки поверх расстегнутых ряс, и блестящие стремена, и злорадные, предвкушающие лица…
Неправда! Нечай запрокинул голову назад и стиснул руками овчину под собой. Неправда! Этого не было, не было! Слезы покатились из глаз на виски. Словно этот сон мог что-то изменить, отобрать ту явь, что теперь его окружала. Не было никаких всадников! Была длинная, пустая почтовая дорога, и Нечай проскакал по ней сорок или пятьдесят верст, пока солнце не поднялось над лесом. Он старался убедить себя в том, что на самом деле ушел, будто от этого зависело его настоящее.
Нечай долго выжидал. Ему еще в феврале удалось вынести кайло из забоя, примотав его к ноге, под колодкой, обломив рукоять почти до основания. Монахам он сказал, что уронил его в воду и не нашел в темноте. Его отхлестали плетьми и послали искать инструмент, а потом добавили еще, когда он вернулся ни с чем. Но он заранее знал, чего от них ждать, и надеялся, что его не станут обыскивать слишком тщательно.
Он ждал безлунной ночи. Выбраться из избы, а потом из острога, было трудно только в колодках, но кайлом он легко и тихо сковырнул толстые скобы, стягивающие их вокруг лодыжек. С кандалами на руках дело обстояло сложней, выбить клинья бесшумно он бы не сумел. Но путь его все равно лежал к домницам, где день и ночь «отжимали» крицы. И там, притаившись в овраге, обмотав кайло полой полушубка, он сбил их с запястий: за оглушающим звоном двух молотов никто этого не услышал.
Кусок хлеба, прибереженный с вечера, помог договориться с конем, но искать в темноте сбрую Нечай не рискнул – понадеялся на недоуздок. Он разорвал попону и, разделив пояс на тонкие бечевки, «обул» лошадь. Он выбрал черного коня, который слился с темнотой безлунной ночи. Тогда он не чувствовал страха, он не чувствовал вообще ничего. Да и припоминал это смутно, словно не с ним это произошло, а он всего лишь услышал рассказ о чьем-то побеге. Страх появился много позже, на почтовой дороге, ведущей к западу.
Нечай отпустил коня перед ямской слободой, и свернул в лес – никто не нашел его следов, а если и нашли, то посчитали, что он замерз: без еды и огня, в морозном лесу. Но Нечай не замерз, и не умер от голода. Он глодал горькую кору, он спал, как зверь, с головой зарывшись в снег. Пока его не подобрал старый ведун, наткнувшийся на человеческие следы в зимнем лесу. Ведуну ничего не стоило догнать Нечая – ходить тот уже не мог, и полз вперед, безо всякой цели и надежды.
Да нет же, все так и было! Не было на дороге никаких всадников! Нечай почему-то очень долго приходил в себя. Одно из немногих счастливых воспоминаний и то превратилось в кошмар! Что еще ему приснится, если он снова заснет? Впрочем, сна не было ни в одном глазу: противная мелкая дрожь и сопливый, синий нос.
И тут он вспомнил, что вчера ночью хотел изловить оборотня. Тогда эта мысль не казалась ему такой уж вздорной. И что это будет за охота, если оборотень останется в усадьбе или пойдет в лес загонщиком? Конечно, на исход охоты Нечай плевал, но любопытство оказалось сильней: не может быть никаких оборотней на болоте. Это не волки нападают на людей, это что-то гораздо более страшное и кровожадное. Но он своими глазами видел человека, созывающего волков. Может, все это ему приснилось? Может, примерещилось в темноте?
Если бы Нечай не сомневался в существовании оборотней, то ни за что бы снова не пошел ночью в лес.
Он слез с печи и посмотрел на сундук, где спала Груша: сегодня она, похоже, никуда не собиралась. Вот и хорошо. Нечай взял у Мишаты топор, наточенный как бритва, и, подумав, оторвал головку чеснока от связки, висевшей над дверью в сенях. Осиновых кольев в хозяйстве не нашлось, но Нечай не сильно расстроился: топора, наверное, хватит.
