В алтаре горело множество свечей, и расстрига – отец Гавриил – готовился, по всей видимости, к проскомидии.[18] Это был старик высокого роста, крепкий, широкоплечий и больше напоминавший разбойника, чем иеромонаха, несмотря на золоченую ризу и клобук. Но Нечай не стал долго его рассматривать: за матерчатым «иконостасом» прятался настоящий алтарь – горнее место с троном, обтянутым черным сукном, жертвенник, на котором стоял старый, полуразвалившийся дубовый гроб, а главное – престол, которым послужило тело Дарены. Спиной она лежала на низкой табуретке, а руки и ноги толстыми веревками были привязаны к ее ножкам. Что говорить – неудобное положение. Рот ей завязали полотенцем, но она молчала, и даже не плакала, только смотрела в одну точку широко открытыми глазами. Расплетенные волосы лежали на полу тяжелой мягкой копной…
Нечай поднялся, путаясь в черной тряпке «иконостаса», и повернулся к Туче Ярославичу. Эти волосы он, помнится, дней десять назад перебирал руками, восхищаясь их шелковым прикосновением. И тело это, белое и гладкое, без единого изъяна, будило в нем если не любовь, то вожделение. Тогда это тело принадлежало ему! А теперь циничный старик смотрит на Дарену, вывернутую в непристойной позе, смотрит косо, по-деловому, как на предмет своего сатанинского культа! И что они собираются делать с ней дальше? Почему-то ответ на этот вопрос сомнений у Нечая не вызвал.
От злости темнело в глазах: Нечай знал, что своей злостью может напугать кого угодно. Человек десять молодых бояр, Туча Ярославич, расстрига… Это бессмысленно…
– Отпусти девку, боярин… – процедил Нечай сквозь зубы.
Туча Ярославич расхохотался ему в лицо: он не испугался. Нечай не смотрел по сторонам, он готов был кинуться на боярина, и неизвестно, смогли бы его остановить или нет: с тех пор, как он сбежал из школы, прошло девять лет, и теперь он зубы в ход не пускал, мог убить голыми руками. Но боярин не испугался! И глаза у него блестели странно, ненормально как-то… И тут в голову пришла спасительная мысль: младенец и девственница!
– Тебе девственница нужна, правильно? – тяжело дыша, спросил Нечай.
– Ух, какой ты ученый! – восхитился Туча Ярославич.
– Она не девственница. Порченная она, – выдохнул Нечай.
– Как? – спросил, высунувшись изо рта нечистого, расстрига.
– Сам проверял, что ли? – скептически поинтересовался боярин.
Нечай усмехнулся и кивнул:
– Сам, сам.
– А у тебя губа не дура! – расхохотался Туча Ярославич.
– Чтоб ее черти взяли! – выругался отец Гавриил, – из всех девок надо было обязательно порченную выбрать!
– Возьмут, возьмут ее черти! – боярин продолжал хохотать, – ну что ж поделаешь – опередил ты Гаврилу! Это знак, Гаврила! Слышишь?
– Отпусти девку, боярин… – повторил Нечай.
– Ну нет! Порченая, не порченая – все равно хороша! Князю порочные девки только дороже! Я тебя на смену Гавриле готовлю, считай, ты уже начал!
Нечай стиснул кулаки: злость уходила, и ее сменяло отчаянье – не лучший помощник в драке.
– Отпусти, боярин… Я ведь и тебя убью, и Гаврилу твоего… – он скрипнул зубами.
– Да ну? Тебе что ж, жалко ее, что ли? А?
Нечай выругался про себя и выдал последний довод, не очень надеясь на его действенность:
– Она моя невеста.
Улыбка сползла с лица Тучи Ярославича. Он крякнул, почесал в затылке и посмотрел на потолок.
– Да и хер-то с тобой! – отец Гавриил снова высунулся изо рта, – была твоя невеста, стала невеста Князя.
– Погоди, Гаврила. Так тоже нельзя, – пробормотал боярин, – так это та девка, из-за которой весь сыр-бор, что ли? Радеева дочка?
Нечай кивнул, сжав губы.
– Не хочет, значит, он дочку за колодника отдавать, а? – Туча Ярославич снова развеселился.
– Куда он денется? – усмехнулся Нечай.
– Это тоже верно… Ладно, забирай девку, черт с ней. Машка! Иди, отвяжи ее, да одень, что ли… А потом на ее место, как всегда.
Машка заметно повеселела, вскочила на ноги, нисколько не смущаясь наготы, и полезла в «алтарь». Наверное, молодая соперница ее не радовала.
– Туча Ярославич… – Гаврила вылез из «алтаря», – ну и кому это надо? Теля вместо младенца, Машку вместо девственницы? Все сначала!
– Замолчи. В следующий раз. Завтра же искать начнем. Все равно это знак, знак Князя!
– Да какой это знак, к едрене матери! – проворчал расстрига, – Князя обидеть хочешь?
– Ничего, сам говорил, Князю распутные девки дороже непорочных.
– Это ты говорил, не я…
