— А вот чего, Василий Дмитриевич… — и я рассказал Беспалову старшему свою идею.
Праздничное утро вторника выдалось морозным. Мороз щипал щеки, веселил душу предвкушением праздника. Я бодрым шагом торопился в школу по плохо освещенным улицам села, время от времени зябко ежась и зевая. Все-таки не хватало мне в новой жизни вкусного хорошего кофе.
Накануне в понедельник после уроков во всех классах прошли генеральные уборки. Старшеклассники украшали школу транспарантами, красными гвоздиками, созданными девочками на уроках труда из гофрированной бумаги. Цветов навертели целую кучу, и маленьких, на лацканы пальто, и больших, на демонстрацию и для школьных коридоров. Прошли репетиции под присмотром строгой Зои Аркадьевны. Как ни странно, ни одно приготовление не вызвало гнева и недовольства нашего завуча.
С момента собрания мы с товарищем Шпынько почти не пересекались. Извинений я от завуча не ждал, но Зоя Аркадьевна и тут смогла меня удивить: умела признавать свои ошибки. Впрочем, я не был уверен, что товарищ Шпынько до конца поверила в мою непричастность к мифической беременности Бариновой. Эту тему мы с завучем более не затрагивали. Но, к моему удивлению, заместитель директора приняла деятельное участие в моей подготовке к выступлению на общем районном собрании учителей, где мне предстояло выступить в роли докладчика. И отстаивала меня в РОНО, куда пришлось ехать по поводу салюта, устроенного семиклассниками.
Поначалу я как-то напрягся, ожидая подвоха. Но все прошло гладко и в образовании, и с моим докладом. В конторе завуч грудью встала на мою защиту. В докладе Зоя Аркадьевна четко и понятно разложила по полочкам, как писать речь, расписать цели и задачи, на что обратить внимание, куда расставить акценты. Спокойно и деловито внесла правки. Точнее, отметила красным спорные места, предложила переформулировать, не более того. Я удивился, но виду не подал. Посмотрим, что дальше будет. Может, не такая она и вредная, наша завуч?
Школьные артисты благополучно отстрелялись, сдали реквизит не менее строгой пионервожатой Кудрявцевой и отправились по домам. На экстренном совещании, созванном в понедельник, мы с Юрием Ильичом и Степаном Григорьевичем обсудили самый сложный момент: когда устанавливать конструкцию на машину. Путем коллективных споров пришли к общему знаменателю: седьмого числа утром лампочка Ильича будет водружена на грузовик, который будет участвовать на демонстрации от нашей школы.
— А то ишь, чего удумали! Ночью на улице с конструкцией! Тогда охрану усиливай! — возмущался нашей безалаберностью товарищ Борода. — Мало вам диверсии с пультой? Решили лампу туда же? То-то же.
— Так отчего ж на улице, — удивился я. — В колхозном гараже оставим. Машина все одно оттуда с утра прибудет.
— Да ладно вам, Степан Григорьевич! — устало отмахивался директор. — Утром так утром. Тогда и транспаранты приколотим. И выставку вашу… Вот насчет выставки, товарищ Зверев, вы уверены? — обратился ко мне Свиридов.
Ниночка Кудрявцева таки успела провести конкурс и рисунков, и плакатов в честь Великого Октября, и теперь лучшие изобразительные работы планировалось разместить по бортам грузовика, надежно укрепив в специальных подставках. Рамки для рисунков сделали наши школьники на уроках труда.
— Уверен, — подтвердил я. — Ребята старались. Кроме того, главный приз конкурса — участие рисунка в демонстрации. А вы говорите, отменить.
— Да не отменяю я, — поморщился уставший директор. — Ну, хорошо. Значит, завтра в шесть утра наряжаем, готовимся.
— Без опозданий мне! — сурово приказал Степан Григорьевич.
— Так точно, — не сговариваясь, ответили мы с директором и через секунду дружно рассмеялись.
Завхоз хмыкнул, покачал головой, махнул на нас рукой и потопал в мастерские. Я попрощался с директором, вернулся в класс, еще раз напомнил своим ученикам, кто приходит украшать машину, а кому можно и попозже в школу.
В результате выяснил, что весь класс собирается придти к шести утра и дружно потрудиться над преображением грузовика для выезда на демонстрацию.
И вот наступил вторник. Праздничное утро на школьном дворе встретило меня открытыми воротами, грузовиком с сонным водителем, что сидел за рулем и неторопливо пил чая из термоса. И тихим женским поскуливанием, переходящим в рыдания. Странные звуки доносились из распахнутых настежь дверей в мастерскую. Девушка пыталась сдерживать плач, но ей это плохо удавалось.
Неприятное предчувствие кольнуло затылок, я почти бегом ворвался в помещение и обнаружил, что весь мой класс во главе со Степаном Григорьевичем, над чем-то столпился. По всей видимости, наша дружная команда стояла вокруг конструкции. Самой лампы почему-то не было видно, хотя от входа изделие обычно заметно прекрасно.
— Что тут происходит? — резко бросил я. — Полина, почему ты плачешь? — уточнил у Гордеевой, которая стояла за спинами ребят, обхватив себя за плечи, и навзрыд плакала.
Десятый класс обернулся, затем ребята расступились, и моим глазам предстала удручающая картина.
— Твою… — выругался я вслух.
