— Меня не интересуют какие-то там прокладки, в моем понимании прокладки это… хм… Мне важно, чтобы работал кран и бачок.
— Вот те на. Я мог вообще не прийти. Гони, профессор, полтинник, ничо не знаю.
Готов поправил очки средним пальцем:
— Детский сад, штаны на лямках. Неужели я так витиевато объясняю? Никакой полтинник Вы не получите.
— Дык, это у меня шабашка.
— Вы в ЖКО работаете?
— В ЖКО.
— Я заказ туда делал?
— Ну.
— Баранки изгинаю. Вы мне товарный чек можете выписать?
— Какой чек? — захлопал глазами Саня.
Воздух накалился до предела. Готов тяжело выдохнул.
— Как в магазине…
— Ну?
— Хватит дуру гнать, — нервно процедил Готов. — Вы, мил человек, зарплату получаете, а за одну работу дважды не платят. Ишь, чего захотел: и на елку влезть, и рыбку съесть, и чтоб арбузами не завалило. Я с вашим братом разговаривать умею. Калосфера! Быдлопарк!
— Ты не прав, профессор, — слесарь-сантехник тоже завелся, — это если б по заказу, так ты б меня месяц ждал, а я через неделю пришел, работу бросил. Вертай обратно прокладки импортные, а за бачок хоть тридцать рублей давай.
— Забирайте свои прокладки, но сперва я позвоню к Вам на работу, и мы все выясним.
— Ты чего, с дуба рухнул, причем работа? Я ж по-человечески к тебе. Сейчас мужиков позову, быстро морду тебе…
Слесарь не успел договорить, открыл в растерянности рот. Готов уже набрал номер ЖКО и ждал ответа. Сантехник Саня на «полусогнутых» подбежал к телефону и, неловко нажав на рычажки, прошептал:
— Перестань, профессор,… все, все ухожу… только, слышь, не звони никуда, как человека прошу.
В глазах слесаря читался неподдельный испуг.
— Мне до пенсии-то шиш да маленько осталось… проблемы ни к чему, — пролепетал он.
— Что, небось мокро в штанах? Сколько зарабатываешь, наверняка, раза в три больше преподавателя? Я с тобой, козел, интеллигента разыгрывать не буду. В классики, старая кляча, у подъезда играть будешь. А с работы вылетишь как пить дать. Я еще участковому заяву накатаю.
Слесарь встал на колени, молитвенно сложил руки и взвыл:
— Не губи, профессор, сокращение у нас. Все в частные руки переводят, частники ведь, знаешь, все молодежь больше берут.
Кровь хлынула Готову в голову, пульс участился. Неожиданный поворот событий породил желание разделять и править, взять скипетр и державу, примерить горностаевую мантию, провозгласить себя императором…
— Молчи, несчастный, — властно сказал Готов. — Встрял ты по самые помидоры.
— Что хошь сделаю. Хошь, трубы поменяю на пластиковые, унитаз новый?
— Ловлю на слове, — надменно произнес Готов, — а теперь пшел отсюда, холоп. Я на тебя выйду.
Слесарь поспешно собрал инструменты и почти выбежал из квартиры, но Готов остановил:
— Скажи мне, нужна все-таки философия?
— Нужна, нужна, как не нужна… — скороговоркой выпалил пожилой слесарь.
— Ступай. Утомил ты меня.
Готов закрыл за слесарем дверь и задумчиво сказал вслух:
— Гегемон. Троглодит…
Однажды учитель залез под стол с мегафоном. В класс вошли дети, расселись по местам и вели себя шумно.
Готов улыбался и без надобности средним пальцем правой руки, держащей микрофон мегафона, поправлял очки, возбужденно вдавливая в переносицу.
— Где историк? — вопрошали без особого беспокойства дети.
— Я бы сказал, где истерик, — заметил Коля Безносов (нескладного вида мальчик, с постоянно бегающими глазенками).
Вслушиваясь в гул класса, учитель представил, как он, в белом костюме, с маленьким чернильным пятнышком на брюках, сидит в огромном зале на концерте симфонического оркестра. Голоса девочек, обсуждающих молодежный телесериал, были скрипками. Трое парней, делящихся друг с другом первыми, немногочисленными опытами употребления спиртных напитков, — духовой секцией. Дико смеющийся Коля Безносов, у которого, помимо бегающих глаз, был ломающийся голос, — литаврами. И так далее.
Учитель прислушивался то к одному инструменту, то к другому и выжидал подходящий момент, чтобы сорвать концерт — выбежать из первого ряда, выхватить палочку у дирижера и закричать:
— Крещендо, а не фортиссимо.
Иллюзия закончилась тогда, когда учитель обнаружил себя стоящим посередь класса с мегафоном в руках под обстрелом детских взглядов.
Готов и сам не ожидал такого поворота событий. Ему ничего не оставалось делать, как гнусаво произнести в громкоговоритель:
— Садитесь, уродцы.
Говоря «ничего не оставалось», автор немного лукавит: учитель мог сделать что угодно, но дело не в этом. Дело в том, что автору очень не нравится, когда другие авторы, обращаясь к читателю, называют себя «автор». Можно подумать, читатель такой идиот, что не понимает этого.
После уроков 5 «Д» собрался возле дома классного руководителя. Было безветренно, снег падал большими хлопьями. Утомившись ждать, дети покричали учителя. Готов высунулся в форточку и выглядел сонным:
— Сейчас выйду, подождите.
Еще полчаса школьники ждали Готова. Играли в снежки, бегали друг за другом, дразнили старушек, которые почему-то требовали от детей «убираться отсюда».
