Я вдруг разозлился на себя — разве можно так распускаться? — и быстро вернулся к своему столу. Но класс почувствовал — что-то задело во мне незажившую рану.
— Мне очень важно выяснить, Поттер, — продолжал я, — стали ли вы самостоятельным человеком, научились ли крепко стоять на своих ногах. Вот вы начнете работать в Ковент-Гардене, и в один прекрасный день произойдет что-то такое, что вам не по душе. Как вы будете себя вести? Главная задача этой школы — выработать у вас чувство самодисциплины. Произошло ЧП — вы сорвались и вели себя с учителем недостойно. Можете ЛИ вы подняться над собой и попросить у него извинения?
Поттер поерзал на сиденье, неуверенно посмотрел на меня и ответил:
— Могу, учитель.
— Извиняться всегда трудно, Поттер, особенно если вам кажется, что человек не заслуживает уважения. Но поймите, Поттер, это извинение нужно не столько мистеру Беллу, сколько вам.
Я сел. Все молчали, и мне стало ясно — они поняли, что я хотел сказать. Поттер поднялся.
— Где я могу его найти, учитель? В учительской?
— Думаю, он сейчас там, Поттер.
С мест поднялись Денэм и Силс и вместе с Поттером отправились искать Белла. Я повернулся к Бакли:
— Как вы себя чувствуете, Бакли?
— Как огурчик, учитель. — Этот весельчак был верен себе.
— А ваши родители, Бакли, как к этому отнесутся? — Я хитрил, но сейчас это было нужно.
— А я им ничего не скажу, учитель. Что, обязательно разве говорить?
— Это решать вам, Бакли. Раз ничего у вас не болит, пожалуй, волновать их не стоит. Но если через неделю, через месяц вы вдруг почувствуете боль, придется родителям обо всем рассказать.
Парламентеры вернулись через несколько минут. Лицо Поттера было залито краской смущения. Следом вошел мистер Белл.
— Мистер Брейтуэйт, я бы хотел сказать ребятам несколько слов. — Я кивнул, и он встал рядом с моим столом.
— Хочу сказать вам, — начал он, — что очень сожалею о случившемся. Думаю, все мы вели себя немного глупо и чем скорее мы об этой истории забудем, тем лучше. Ну, как ты себя чувствуешь? — обратился он к Бакли.
— Все нормально, сэр, — ответил тот.
— Что ж, прекрасно. Ну, встретимся, как всегда, на следующей неделе.
С этими словами он, стараясь подавить нервозность, дружелюбно махнул на прощание рукой и вышел.
Ребята и сами были рады обо всем забыть, и я перешел к теме очередного урока.
В конце этой же недели в школу нагрянули газетчики. Директора убедили, что через газету он может донести свои педагогические принципы до широкой общественности, что ему представляется отличная возможность ответить всем своим критикам и противникам. Разрешение на такой визит дал Совет Лондонского графства. За день до прибытия репортеров директор собрал нас на педсовет и рассказал о предстоящем событии, попросив оказать посильную помощь. Его неподдельный энтузиазм передался и нам, и мы согласились сделать все, что нужно. Детям решили ни о чем не говорить — их будут фотографировать, и нам хотелось, чтобы они выглядели как всегда.
В десять утра приехали репортер и два фотографа. Вскоре они развили бурную деятельность, щелканье затворов и сверканье вспышек было неожиданным и назойливым. Дети, разумеется, пришли в волнение, а мои ученики так и тянули шеи к двери — им очень хотелось, чтобы их «щелкнули». Незадолго до полудня директор послал за мной и представил меня репортеру и фотографам, которые пили чай в его кабинете.
— Мистер Брейтуэйт, джентльмены хотят побеседовать с вами.
Я сел, и репортер начал:
— Когда мистер Флориан сказал, что здесь преподаете вы, я подумал: а не сфотографировать ли вас с вашим классом? Как символ того, что в школе царит дух демократии и равенства.
Я внимательно посмотрел на него. Демократия и равенство. Как они любят щеголять такими словами! Все во мне восстало, и я невольно воскликнул:
— Но зачем, для какой цели?
— Ну, например, чтобы показать — расовой дискриминации в Англии нет.
— Прошу меня извинить, — сказал я. Какая гротескная пародия на правду! — Видите ли, в этой школе я — только учитель, только это, и ничто другое. Совет прислал меня работать сюда не потому, что я цветной, и я не желаю пропагандировать какую-либо идею или теорию, а в особенности ту, о которой упомянули вы.
Видимо, я немного распалился, потому что все взглянули на меня с удивлением. Директор сказал:
— Должен призваться, мистер Брейтуэйт, что это предложение исходило от меня. Мне казалось, если людям станет известно, что у нас работаете вы, школа от этого только выиграет. Думаю, в английских школах не так много преподавателей-негров, одна из таких школ — наша, мы вправе этим гордиться, почему же не сказать об этом вслух?
— Мне очень жаль, мистер Флориан, — ответил я, — но общественный смысл моего пребывания здесь меня мало интересует. Умиротворять общественное мнение по вопросу о всеобщем равенстве — увольте. Я просто учитель и не нуждаюсь в рекламе, по крайней мере при таких обстоятельствах.