Накрапывает лёгкий дождь, но он никому не мешает.
1.
Не люблю болеть, но иногда приходится. Иду по улице, немузыкально хлюпаю носом, и всё это в тридцатиградусную жару. Очевидно, сквозняки. Единственное стихийное бедствие, которого я по-настоящему опасаюсь, при том, что ужасно закалённая. Не люблю болеть! Голова ничего не соображает, уши закладывает, всё раздражает, и я молчу про всё остальное, неаппетитное. Я пришла домой и сердито легла спать.
Всё было прекрасно: мы с Шахиматом совершили вылазку на природу; карабкались на какие-то холмы на вершину мира, и он деликатно подталкивал меня снизу вверх, когда силы заканчивались; Шахимат делился впечатлениями о поездке, я беззастенчиво загорала и фотографировала, а домой вернулась очень довольная и приятно измученная километрами, правда, истёрзанная комарами и с гудящими ногами. Распахнула все окна и двери, чтобы в квартире была хоть какая-то свежесть, и тут-то меня сквозняки и настигли, прекрасную и неодетую из душа. Великолепные начинания часто заканчиваются насморком.
Очень логично я рассердилась на Шахимата и не разговаривала с ним несколько дней. Потом за ужином подумала, что неправа, позвонила в квартиру напротив (одевшись вполне сдержанно), но никто не ответил. Позвонила на телефон — трубку взял неожиданно Юрий Сергеевич, он же Лисарасу, он же Зомбий Петрович, и глухим от волнения голосом сообщил, что Шахимат в больнице, и даже не в нашем городе, а увезли его в столицу, потому что случай редкий и даже любопытный, по словам врачей — стало плохо с сердцем.
С тем, что с правой стороны.
Я даже проснулась. Весь день ходила как варёная курочка в пикантном соусе, а тут сон как рукой сняло. Я постеснялась выспрашивать подробности, но Юрий Сергеевич по моему голосу понял, что я не знаю ничего; рассказал, что Шахимат от всех старательно скрывал, что у него два сердца, а не одно, что вынужден принимать специальные препараты уже много-много лет, что очень не любит обследования, но вынужден их проходить.
Я сидела на полу и шмыгала носом, боялась расклеиться и спрашивала, можно ли его навестить.
— Нет пока. Там всё не очень хорошо.
Я наскоро попрощалась, отключилась и разревелась по-настоящему. А когда умылась, привела себя в порядок и почувствовала, что голова, хоть и опухла от слёз, соображает лучше, подумала, что не узнала точно, где сейчас Шахимат, будет ли уместным поехать и помогать хоть как-то, и тысячу других мелочей; терзала Зомбия Петровича по телефону ещё полчаса, он уже не чаял отделаться от меня, поэтому был согласен на всё, и мы назначили на ближайшее время совместную поездку — всего несколько часов на поезде. Сразу, как станет известно, что мы можем помочь.
Уснула крепко, а проснулась совсем здоровой. Мне показалось нелепым болеть в таких обстоятельствах.
2.
Всю дорогу до Павелецкого вокзала я думала — с небольшими перерывами — почему я еду в другой город к человеку, который меня постоянно избегает, которого я постоянно избегаю, который вообще неясно зачем мне сдался, которого вряд ли я сумею даже навестить толком, которому я там в больнице совершенно не нужна — апельсинов с бананами принести? — и ещё думала, куда опять делся Зомбий Петрович. Но на то он и Зомбий Петрович, чтобы считаться мифом, сотворённым народным суеверием; основную информацию я из него уже вытянула, а дальше разберёмся сами.
Если, конечно, он сказал правду.
В поезде поначалу было скучно. Я забралась на верхнюю полку и сидела там, свесив ноги, пока подо мной не образовался какой-то молодой человек, вошедший на полустанке. Он бы, может, и не против был любоваться моими пяточками, но мне было неуютно. Я только спряталась под тонкое покрывало, как в купе начали разгадывать кроссворды. Разгадывали их ужасно непрофессионально. Мне пришлось вытащить наушники и подсказывать. Не знаю, что бы они там без меня делали. Меня упросили спуститься вниз и стали угощать вкусной курицей и тушёными овощами, варёными яйцами и копчёной колбасой, хрустящим хлебом, свежим чаем с зефиром и печеньями, шоколадом и грейпфрутами; потрясающе, сколько снеди берут с собой в поезд, даже если ехать пять или шесть часов. Я могла бы и не брать с собой ту скромную упаковку печенья, которую купила у самого вокзала.
Сыто отдуваясь, я полезла к себе наверх. После обеда это оказалось сделать сложнее. Мне казалось, я уже не буду помещаться на верхней полке, но я справилась.
Уснула, а пока спала, кто-то раскрыл окно, и меня снова продуло. Так что в Москву я приехала сопливая, недовольная и уже сомневающаяся в целесообразности. Не поездки, а вообще всего на свете.
3.
— Там в холодильнике,— сказал Шахимат,— лежит надкушенная пицца. Если я надкушу её ещё раз, ей уже не станет хуже, а мне станет лучше.
— Вы как хитрый и наивный ребёнок,— я рассмеялась, но достала ему пиццу и даже покормила. Никогда не кормила с рук ни одного учителя музыки; волнующее ощущение. Опасалась только чихнуть в неподходящий момент.
— Слушайте. Все великие люди мало жили, вот и мне что-то нездоровится. Лишь вредная еда меня и спасает.
