– Маляренко! Это же ужас какой-то! Эти его скрещенные флажки – форменное издевательство! И это стегназета к годовщине Великой Октябрьской социалистической революции! А если бы её увидел кто-то из районо?
– А что не так во флажках?
– Вы еще спрашиваете?!
Завуч вышла на проектную мощность ора, который полился потоком.
Ирина покосилась на часы. Её урок уже давно начался, а Коняка только входила в раж. Ирина постаралась подумать о чем-то хорошем. Например, о том, куда они с Кимом сегодня пойдут гулять. Давно в парке не были. Надо захватить косточку, потренировать его командам. А то скоро от рук отобьется, нельзя будет с поводка спустить.
Кима ей три года назад подарила подруга. Она уехала на ПМЖ и в слезах притащила Ирине годовалого пса. Ее муж наотрез отказался везти псину в Штаты.
Ким сразу стал в семье своим. Ирина ради него начала рано вставать. Отец баловал его, как ребенка – подкармливал со стола, позволял забираться на диван. Когда Ирина начинала ругаться, он многозначительно вздыхал: "Расходую на него нерастраченную любовь к внукам".
В общем, пса они обожали. Ким был умный, ласковый и почти ничего не грыз. Лишь когда с ним давно не играли, мог прихватить ножку стола. Привлекал внимание.
– Чему вы улыбаетесь?!
Окрик Коняевой вернул её к реальности.
– Это, по-вашему, смешно?!
Перед глазами Ирины Леонидовны трепетало что-то похожее на парус. "Белеет парус одинокой в тумане моря голубом…"
Но это было не в далеком тумане, а близко. Перед ней свирепо реял какой-то листок, который сжимали жирные пальцы Коняевой.
– Полюбуйтесь!
Ирина с недоумением взяла его в руки. Корявый почерк человека, редко излагающего мысли на бумаге.
Ирина поморщилась.
– Что за чушь?
– Это я у тебя хочу спросить!
– Ничего не понимаю.
Коняева вырвала листок.
– Что у тебя с этой Шканиной? Ты в ее классе уроки ведешь?
– Веду. Но при чем здесь я? У них Фролова классная.
– С Фроловой я разберусь. Ты за себя говори. Как это все понять?
Коняева снова затопала и закричала, Ирина плохо воспринимала. Перед глазами расплывалось скуластое лицо Викиной мамы, затравленной жизнью тетки. Что это ей взбрело в голову? Зачем?
Она вздрогнула. Теперь Коняева трясла перед ее носом знакомой толстой тетрадкой. Загнутый уголок, перламутровая обложка в узорах.
– А вот это, уважаемая Ирина Леонидовна, совсем из ряда вон! По этому поводу, милая моя, не то что на школьном педсовете, но и на городском можно вопрос поднять…
Коняева пыхтела, вздымая барельефный бюст, будто штангист перед решающим рывком снаряда.
Ирина густо покраснела. Это был ее личный дневник. Как он попал к этой мымре? Она заглянула в свою сумочку, ощупала вещи. Дневника не было.
Ее мысли, самые сокровенные чувства измяло своими погаными пальцами-червяками это существо.
–
Коняева с видом святоши воздела руки.
В голову Ирине словно молотом ударили. В висках застучало часто, секундомерно.
– И я от вас такого не ожидала, Вера Ивановна, – сказала она. – Я всегда знала, что вы…
– Ну-ну, договаривайте. Вы же у нас такая откровенная! Особенно в мечтах об утехах со своим учеником.
Ирина вырвала у нее тетрадь.
– Товарищ Коняева, теперь ответьте: какой будет ваша плата воровке? Медаль? Рекомендация к поступлению?
Коняевой набычилась. Уперлась в стол, распластав по полированной поверхности жабьи бородавчатые руки.
– Будешь огрызаться, шалава? Да ты ползать у меня в ногах должна, чтобы я тебя простила.
Ирину как ледяной водой окатило. И тут же стало все равно. Легко. Она почувствовала себя так, словно ее выпустили из вонючего барака на свежий воздух.
– Я свободна, – прошептала она.
– Ась? – перегнулась через стол Коняева, приставив к уху ладонь. – Никак прощения просишь?
– Да пошла ты!
