Тут тоже были аристократы. Не далее, как с неделю назад приезжали в деревню такие. По мне, очень уж напомнило визит командующего округом к нам в часть. Суета, беготня. Внезапная проверка, не иначе. Я сидел в доме, поселился я у Аглаи, женщины, что увела меня от места моего появления здесь, вдовы и матери троих сорванцов. Сидел и вырезал из дерева запчасти для двухколесной игрушки. Простенькой, в виде задорного петушка, бьющего крыльями при вращении колес. Старший, высунув язык, пористым камнем нашлифовывал готовые детали. Средний разукрашивал перья хвоста. Младший, как самый ответственный парень, засунув в рот почти все пальцы, сидел на полу и старательно бдил, чтоб братья не отлынивали, переводя глаза с одного родственника на другого. Сама хозяйка творила тесто, при этом, степенью недоумения, по поводу спокойно сидящей безотцовщины, превосходила сидящего на полу младшего отпрыска. И вот в эту, практически семейную, идиллию ворвался грохот, чуть ли не снятых с петель, дверей. Только начищенные кирасы двух, замерших по обе стороны от двери, одетых в черное, дородных дядек, прервали моё подсознательное ожидание крика: «Работает ОМОН»! И тут вошел, помахивая тросточкой, он, нет, наверное, все-таки — Он. Хотя, глядя на величавость плавных движений, хотелось продолжить исправление на «ОН». Вторая после бога, или, согласно местному пантеону, номер тринадцать, личность проплыла мимо своих охранников, умостила свою околобожественную задницу на подставленный стул, даже не оглядевшись в поисках такового (лакеи, влившись вслед, не плошали) и сложил обе ручки на рукоять тросточки, утвержденную между изящно скрещенных ног. Немая сцена. Его светлость вскинуло небрежным движением бровь, словно с ленцой удивляясь чему-то. Это лёгкое движение включило хозяйку. Она упала на колени и склонила голову. Старший сын повторил движение матери и рукой дёрнул среднего, продолжавшего стоять с открытым ртом. Ладненько, я понял, шишка, да и подставлять приютившую меня хозяйку не охота, но и на колени я не встану. Я поднялся с табурета и коротко поклонился, дёрнув головой. Хотелось еще молодцевато прищелкнуть каблучками и провозгласить: «Капитан Медведев, честь имею». Разряженный в шелка холёный красавец с несколько минут рассматривал меня, при этом, с, не иначе что-то обозначающим, многозначительным видом выставив на всеобщее обозрение руку, с неплохой такой печаткой на среднем пальце. Чего тебе? Целоваться я не полезу, и не проси. Приподнятая бровь графа, не меньше, приподнялась еще выше. Да насрать мне, что ты сделаешь? Прикажешь выпороть? Да и хрен с тобой, я уже месяц как мертвый. И вообще, мне милость дарована, не становиться на колени перед высокородными, и не лобызать им пальчики. Как кем? Старшиной нашей роты, старшим прапорщиком Потапенко. Вы не знаете старшего прапорщика? Даже не знаю, завидовать вам или соболезновать, что вы не припали к этому источнику мудрости и армейских ништяков. А ничего граф, настаивать и нагнетать обстановку не стал, а стал он спрашивать. Ну, это вообще не про меня. Я пока еще понимаю только общие фразы, медленно и старательно проговариваемые мне прямо в лицо. Я развел руками, указал на ухо, на рот, пожал плечами, миролюбиво улыбнувшись. Не понимаю и не говорю, мол, извиняй барин. Тот помял подбородок, задумавшись, и повернулся к вдове. Вот с ней и разговаривай. Она женщина простая, но умная. Ничего лишнего не скажет, а потом и до меня легенду донесет. Говорили они не долго. Пару раз мелькнуло моё имя. Граф встал и подошел ближе, разглядывая лежащие на полу детали игрушки.
— Это что? — он тростью поворошил кучку деталей.
Видать, Аглая успела ему сообщить, что со мной надо попроще, и помедленнее.
Оп-па, а как «игрушка» переводится? Я помялся, не находя слов. Ой, да проще показать будет. Мне осталось-то — только ручку вырезать. Правда, детали еще на почищены, не подогнаны, ладно, чай не микроскоп, особая точность не нужна. Я быстро собрал готового петуха с одним цветным крылом и ярким хвостом. Протянул тяги от колес к крыльям, крутанул вал. Игрушка захлопала крыльями. А граф, видать, в детстве не наигрался, глазки-то заблестели. Ручки свои протянул, еще слюнки не хватает. Понимая, чем сейчас всё это обернётся, я подхватил со стола тряпицу. Граф тяпнул игрушку за самое выдающееся место, за свежепокрашенный хвост, и с недоумением уставился на изгвазданные в краске пальцы. Я, усмехнувшись, протянул ветошь.
— Ты знал, что я возьму птицу в руки и залезу в краску? — оттирая её с пальцев, покосился на меня граф.
— Все мужчины дети. — пожал я плечами. А он молодец, всё-таки, не самодур. Титулами не козыряет, раболепствия не требует. И, вижу, подбирает слова, выискивая самые простые, чтоб я мог понять.
— Зачем ты сделал птицу?
О, в смысле зачем? Игрушка детям. Заодно наглядное пособие по преобразованию движения из вращательного в поступательное. Да, языковой барьер вгоняет меня в дичайшее отчаянье:
— Дети. Бегают. Пусть с птицей бегают. Смех. — господи, собственное косноязычие меня убило.
