– Скажешь, – вздохнул я, – такое лицо не годится для портрета? Некрасивое, даже ничуть не симпатичное. Согласен… Но для модели красота не так важна. Бернадетти говорит, что в каждом человеке есть своеобразие и особая красота. И я ведь могу себя немного приукрасить. Знаешь как, Спайди? Нарисовать себя в шляпе, например. В элегантной черной, в пиратской, в белой поварской. Может быть, цвета индиго. В головном уборе я стану старше и симпатичнее. И уж разумеется, я не буду рисовать ужасные угри. Очень хочется обойтись без них. Остальное я нарисую как есть. Как учит мой мастер. Когда лет шесть назад у меня появились угри, матушка сказала, что к восемнадцати годам они пройдут. И что? Мне уже восемнадцать, а такое ощущение, что угри останутся со мной до самой смерти.
Да, Спайди? Ты прав. Я разнылся. Пора смириться и с кожей, и с кривыми зубами. Я просто перестал улыбаться, открывая рот. Вот и решение проблемы!
Волосы. Нарисую немного волнистые. У меня они прямые и довольно густые, но очень жирные. Только вымою голову, через день они снова выглядят грязными. Глаза. Оставлю как есть. Только усилю блики. Будто улыбаюсь глазами. Слегка ироничный взгляд. Спайди, а я часто улыбаюсь? Наверное, каждый день, когда вижу, как ты встречаешь меня, сидя на паутинке. А вот у маленького паука улыбку не рассмотреть. Но я уверен, что ты тоже рад меня видеть.
Шея получилась мощная, мускулистая. Обман, конечно. Я худой. Мама говорила: "Копия отца". Когда она говорила о нём, каждое слово было согрето любовью. То есть, наверное, он был как я, только красивый? Ну, дело вкуса. Отец умер, когда мне было всего два года. Сердечный удар. Никаких воспоминаний о папе у меня не осталось. Мы всегда жили с мамой одни. Я часто её вспоминаю. Мамины уникальные лучистые желтые глаза. У меня такие же, разве что менее яркие. Мамины – желтые, а мои – цвета охры.
Спайди, ну-ка посмотри. Как тебе? Не очень похож, да? Это я, когда стану успешным художником. А это обязательно произойдет. Я чувствую, что уже многое могу. Спайди, опять хвастаюсь? Хоть бы сказал: "Вилли, надоел ты мне своей болтовней. Стань скромнее". Что ты за друг?! Молчишь день и ночь.
Я отошёл назад и осмотрел автопортрет, сверяясь с зеркалом. Ужасно! Мало того, что непохож, так ещё и с пропорциями наврал. Я схватил кисть и замазал отвратительную физиономию сиеной жжённой – как раз в цвет картона: высохнет, напишу что-нибудь поинтереснее. И натурщика симпатичного надо найти. Да, прав Оскар Уальд: «Только пустые и ограниченные люди не судят по внешности».
Я немного успокоился и вспомнил слова мистера Бернадетти: «У каждого из вас впереди тысячи ужасных картин. Чем быстрее вы их пройдёте, тем быстрее доберётесь до хороших». Точно! Сегодня я стал на одну плохую работу ближе к шедеврам.
Глава 8
Я привык многое успевать за день – с утра учёба, работа в мастерской, рисование дома, уборка вечером. Вот и в тот день отложил неудачный автопортрет, потушил свечи и решил навести порядок в платяном шкафу. Внезапно появилась мысль, что если не избавлюсь от вещей матушки, ночные кошмары вернутся.
Я давно продал остальные платья, юбки и блузы, которые были в неплохом состоянии. Получил мало, но тогда и эти деньги пригодились. Теперь таких хороших вещей не осталось. Еще я сглупил – продал мамино золотое кольцо. Его сразу купили за хорошие деньги. Но потом дошло до меня, что скучаю по ней, и хотел бы вернуть то кольцо. Вспоминаю его на маминой руке. Её худой, бледной руке. Я бы многое сейчас отдал, чтобы вернуть его. Даже, вдруг подумал, надел бы его на мизинец и носил дома. Может быть, мне стало б немного легче. Кольцо ведь хранило её прикосновения. Золото – такой теплый металл… Злился на себя, что всё сделал не так.
Оставил из платьев только синее с кружевным бежевым воротником и красивой вышивкой – какие-то фантазийные голубые с белым цветы. Помню, как матушка вышивала их зимними вечерами. Платье было маминым любимым и удивительно ей шло – ультрамарин прекрасно гармонирует с желтыми глазами. Мы никогда с ней не говорили о цветах, но я знаю, что она тонко чувствовала их сочетания. Если соберусь писать её портрет, то, несомненно, в этом платье.
Разбирать женские панталоны и чулки, пусть и чистые, мне совсем не хотелось, но пришлось. Крепкую ткань я нарезал кусками – в хозяйстве пригодится, а ветхую – выбрасывал. В одном из чулок зашуршала бумага, я запустил руку внутрь и вытащил аккуратно сложенный листок. Развернул и увидел написанный маминым почерком адрес: Кенсингтон-роуд, дом 7, квартира 5. Вместо имени стояли заглавные буквы: «ГБ».
Не знал, что у мамы были знакомые в богатом Найтсбридже. Он не чета нашему Ист-Энду. Я решил, что времени у меня много, и вполне можно сходить туда пешком. Далеко, конечно, но долгие пешие прогулки мне сейчас полезны.
Шел я часа три. Любовался центром Лондона – красивыми домами, мостами, музеями. Наконец, нашел нужную улицу и дом. Свежевыкрашенный в светло-желтый цвет, четырехэтажный, с балконами, украшенный лепниной. Он казался мне королевским замком.
