— Бродягой.
— Бродягой?
— Бродягой.
— Спустись на землю, мальчик мой, этим ты на жизнь не заработаешь. На что ты будешь жить?
— Как-нибудь проживу…
Он молча смотрит на меня, но мне все равно. Его маленькие, пустые, симметричные глазки скучны, как задание по математике. Даже представить себе невозможно, чтобы такие глаза плакали. Я не могу выдержать его взгляд, это нестерпимо, мне кажется, что он сейчас украдет у меня мои чувства, украдет у меня мою душу. Мы с ним из разных миров, он не понимает меня, и наоборот. Мне кажется, у него зуб на меня за то, что я такой. А мне его только жалко.
— Я немного спешу, мсье, можно я пойду уже?
— Да, иди, поговорим об этом потом.
«Ты меня не поимеешь, — думаю я. — Тебе меня никогда не поиметь!»
На обратном пути я замечаю незнакомую тропинку, которая ведет к дороге через перевал. Останавливаюсь, вешаю замок на мопед и сворачиваю на тропинку, которая вьется по горе.
Слушаю собственные шаги по камням и улыбаюсь. От одного того, что я иду по этим камням, ко мне возвращается надежда. Это восхождение звучит забытой песней, которая понемногу вспоминается. Крики птиц, шорох листьев, треск деревьев, мелкие осыпи, полет насекомых… Из всех этих инструментов состоит мой оркестр, а мои шаги отбивают такт.
Я уже на полпути к вершине. Солнце скоро зайдет, и вокруг все меняется. Деревья скрипят вовсю, постепенно сгущается туман. Мне от этого делается тоскливо и одиноко, и я вдруг вспоминаю про папу, который, наверное, уже начинает беспокоиться. Я внезапно ощущаю себя полным ничтожеством и не знаю, куда деваться от стыда. Я представляю себе, как папа убитым взглядом высматривает меня через окно, глотая свое пойло, и дрожу от страха и злости на себя. Я пускаюсь бежать, сердце колотится, все, что меня окружает, движется вместе со мной. Полумрак сменяется непроглядной темнотой, и деревья ухмыляются, видя, что мальчишка, который хотел стать великим путешественником, боится темноты.
Когда я вхожу в дом, папа сидит в своем кресле и смотрит эстрадную передачу; он крепко надрался, но, похоже, не сердится на меня за то, что я вернулся так поздно. Он даже довольно веселый — сидит и поет. Я привык к тому, что с ним бывает нелегко. Если мелодия ему нравится, он включает звук в телевизоре на полную громкость и поет, глядя на меня в упор. Мне от этого делается не по себе. Но сейчас, после дурацкого опоздания, мне рядом с ним становится легче, возле него я себя чувствую как у огня. Я слушаю его хриплый голос, который словно века прожил, он отзывается во мне и согревает меня. Обычно мне и разговаривать не хочется. Слушать, как он дышит, кашляет, затягивается сигаретой, поет, — мне такого общения хватает, меня это успокаивает.
Когда мои родители расстались, я и обе мои сестры сначала жили с мамой. С папой мы виделись через выходные. Очень скоро мне стало его не хватать, и я решил перебраться к нему, в его домик, затерянный в горах. Мне недоставало не столько его любви, сколько его физического присутствия. Я думаю, к матери прикипаешь душой, а к отцу — всеми потрохами.
В конце концов он засыпает с горящей сигаретой в руке. Я ее забираю и давлю в пепельнице. Это, должно быть, Патрик Фиори на пару с Ларой Фабиан его добили. Выключаю телевизор и иду наверх спать.
Из своей комнаты я слушаю, как вокруг дома шарятся ночные звери. Наш дом стоит очень далеко от другого жилья и притягивает этих сумрачных тварей. Папа даже уверяет, будто однажды слышал волчий вой. Он в ту ночь, конечно, надрался, но мне нравится немножко в это верить. Каждый вечер я прислушиваюсь и загадываю, чтобы раздался вой.
Назавтра просыпаюсь в четверть седьмого, ноздри ласкает запах гашиша — это папин утренний косячок.
Его поставщик появляется у нас каждый месяц, с ним приходит восьмилетняя дочка. Девочка уверена, что ее папа торгует шоколадом, а мой — главный сладкоежка в наших местах. У нее большие глаза, зеленые, словно шотландские луга. Слышно, как она выкрикивает из-за двери: «Это мы, с шоколадом!» Очень гордится тем, что папа берет ее с собой. Так и вижу себя ребенком, когда папа еще был для меня героем.
В день, когда мы с ней познакомились, и я спросил, как ее зовут, она сказала:
— Сначала ты!
— Меня зовут Пьер.
— Тогда я буду называть тебя Пьеро-луна, потому что ты белый, как луна.
— Называй, если хочешь… А тебя-то как зовут?
— Меня — Лууууууууууула!
— Лула?
— Нет, Лууууууууууула!!!!
— Ладно, я понял! Лууууууууууула!
— На самом деле это потому, что я волк, вот почему.
— А знаешь, что мой папа говорит? Что у нас в горах есть волки.
— Ну да, есть, я же тоже волк.
— И правда…
Лууууууууууула — это как первая снежинка: когда ее видишь, думаешь, что зиму перетерпеть стоит.
Без двадцати семь, мне пора. Я уже внизу, смотрю на небо, ждущее света. И, как всегда, папа встает с оглушительным грохотом.
