Молодожены переехали в Слуцк, в некогда бывшую вотчину Олельковичей, и богатое наследство было переписано на Януша. София все отдавала, ей были не интересны деньги, она просто не знала их ценность, прожив до того в строгом аскетизме. Женщина хотела таким жестом вызвать у своего мужа интерес к ней. И в первое время, после переезда, пусть и не более, чем на десять минут, но Януш почти каждый вечер к ней заходил. Львиная доля этого времени уходила на то, чтобы муж разделся. София пыталась убедить себя, что это и есть то женское счастье, но отчего-то то и дело предательская слеза стекала по щеке.
Она забеременела, и Януш постоянно подбирал имена своему будущему сыну, а София боялась, что родится дочь. Может, в том числе и из-за этого девочка родилась мертвой. На этом общение между супругами практически прекратилось.
Как ни старалась София, вызвать хоть какой-то интерес своего мужа не получалось. И тогда первоначально, чтобы вызвать хоть какую-то, пусть и негативную, но эмоцию у супруга, София пробудила в себе княжескую кровь некогда сильного рода и начала войну против униатов во владениях ее отца. Из Слуцка был выгнан униатский епископ Ипатий Патей, две униатские церкви были переданы православным священникам, а София, официально будучи католичкой, не сумев побороть свои детские страхи перед католиком-опекуном, тайно посещала православные храмы [София Слуцкая благоволила православию и причислена к лику святых православной церкви].
Януш иногда приезжал к своей жене и даже не скрывал, как именно проводит время, то в Вильно, то в Несвиже, а, бывало, и в Варшаве. Вторая родившаяся дочка не прожила и месяца и между супругами возникла столь непреодолимая пропасть, преодолеть которую было невозможно.
Когда полгода назад в Речи Посполитой стали назревать серьезные противоречия, вылившиеся в рокош Зебжидовского, Ходкевичи и Радзивиллы вновь стали по разные стороны. Радзивиллы поддержали рокош. Но слишком много было завязано на кооперации Ходкевичей и Радзивиллов, чтобы они всерьез воевали. Вот и направили Криштофа, чтобы он поговорил с женой, а уже София поговорила со своим опекуном. Никто не собирался менять сторону конфликта, но Софию просили донести до опекуна некоторые договоренности, и по количеству задействованных войск, и о том, чтобы не рассориться. Но главное, чтобы никаких взаимных разграблений не было.
И вот София в Быхове. Ждет своего бывшего опекуна.
Грохот, выстрелы, крики, звон стали, ржание коней. Казалось, что пришел судный день, и нужно отвечать за свои грехи. София улыбнулась, она не смогла вспомнить ни одного греха, за который могла бы каяться. Улыбка означала еще и другое, женщину не страшила смерть. Напротив, от самоубийства ее спасала только вера и, возможно, единственным грехом были помыслы наложить на себя руки. Дверь распахнулась, и…
— Ух ты ж, вот это я зашел! О, прыгажуня какая, — сказал Иван Заруцкий, разглаживая свои усы и сально рассматривая женщину, которая уже давно считала себя абсолютно неинтересной для мужчин, да и не думала она уже очень давно о том, что есть мужчина, есть женщина, а между ними…
— Кто вас манерам учил? Вы предстали перед княгиней! — лицо Софии изменилось, щеки стали алыми, а голос, пусть и подрагивал, но был притворно строгим.
Перед Софией стоял высокий, статный, с длинными залихватскими усами, мужественный, неукротимый мужчина, от взгляда которого ее пробирало до мурашек.
— Атаман Иван Заруцкий, — представился мужчина и похотливо улыбнулся.
Софии захотелось ударить его стоящим неподалеку канделябром. И не за то, что этот разбойник захватил Быхов. Гори он синим пламенем, с детства ненавистный город. Она захотела ударить казачьего атамана за вот эту вот улыбку, за то, что вот такой же улыбкой ее муж встречал всех молоденьких красивых женщин.
— А ты княгиня какая? Аль Хадкевичей князья, так они же графы, не князья? — спросил Заруцкий.
— Я из роду Олельковичей, князей Слуцких, — сказала София, отчего-то, сама не понимая почему, не желая упоминать свою фамилию по мужу.
Казак задумался, пытаясь вспомнить, что это за род такой.
— А Слуцк нынче не Радзивиллов вотчина? — проявил Заруцкий знания о литовских аристократах.
София нехотя подтвердила, что она Радзивилл.
— О, то добре, — усмехнулся Заруцкий, продолжая смущать своим взглядом женщину. — Собирайся, княгиня!
Атаман задумался, а после посмотрел на то, как женщина, столь приятная его глазу, стала без суеты, спокойно, что удивительно, самостоятельно, складывать вещи в сундук.
— А детки-то есть? — спросил Заруцкий, будучи уже готов оставить женщину, не забирать ее с собой, впервые за долгое время кого-то пожалев.
— Бог не дал, — сказала София, продолжая собирать свои вещи.
— Ну, тады собирайся, — сказал Заруцкий и сразу выкрикнул, чуть высунувшись из дверного проема, — Хотька! Архип! Помогите княгине, и коли хоть кто поглядит на нее косо, самолично убью.
Заруцкий обернулся, посмотрел на то, как величественно, невозмутимо собирает свои вещи княгиня, даже не поглядывая в сторону атамана.
