С седьмого класса Вера завидует своей лучшей подруге Юльке – безалаберной, веселой и ослепительной. Вера и Юлька параллельно взрослеют, заводят романы, с разницей в год рожают дочерей, делают карьеру, снова заводят романы, – и всё это время в груди Веры бьет крыльями огромный раскормленный нетопырь. У Юльки нет отбою от мужиков, ноги у нее такие длинные, что любая юбка выглядит слишком короткой, да еще и ее вечно заброшенная замухрышка-дочь – самый настоящий гений. У Веры же ноги однозначно предполагают каблуки, дочка изрядно отстает в развитии, а с мужиками после двадцати лет как-то туговато. Не то что бы звенящее одиночество, но… Вера, конечно, всей душой любит искусство, но… Словом, вы поняли.
В «Завидном чувстве Веры Стениной» есть всё, чтобы понравиться интеллигентным читательницам. Любуясь лепестками роз, героиня непременно сравнит их с картиной Лоуренса Альма-Тадемы (сноска: «Голландский и английский художник, мастер исторической и мифологической живописи»), в середине романа уютной улиткой свернулась аккуратная авантюрная интрига – тоже из области изящных искусств, а жизненные беды и победы Веры и Юльки, юность которых пришлась на эпоху девяностых, отзовутся живым узнаванием в сердце любой женщины от тридцати до пятидесяти.
Единственная тонкость состоит в том, что зависть – чувство, вообще плохо выразимое при помощи художественных средств. Даже в знаменитом романе Юрия Олеши она всё время норовит затеряться на заднем плане, так что автору приходится искусственно ее оттуда выуживать и буквально совать под нос читателю – не забывай, помни, о чем это мы тут, собственно, – о зависти. Вот и у Матвеевой то же самое: вроде бы, именно зависть должна мотивировать и предопределять все поступки героини, но вместе с тем убери ее из романа, высели летучую мышь из сердца Веры Стениной – и всё останется прежним, почти ничего не изменится. Пожалуй, это разочаровывает – обидно, когда несущая колонна сюжета (еще и вынесенная в заглавие) вдруг оказывается декоративным гипсовым пилястром.
Ну, и в целом, рассказы Матвеевой как бы намекали, что от этого автора следует ожидать чего-то большего – чего-то, выходящего за рамки женской прозы, пусть даже и образцово-показательной. Однако если отвлечься от мелких недостатков и собственных завышенных ожиданий, нужно признать, что «Завидное чувство Веры Стениной» – отличный женский роман. Что называется, и на пляж, и на вечер после работы, и сестре в подарок.
Бестселлеров, которые берутся из ниоткуда, буквально из воздуха, очень мало. И всё же они встречаются. Внезапно звезды располагаются на небе каким-то таким причудливым образом, что без малейшего промоушена и без всяких видимых причин весьма посредственная книжка никому не известного автора вдруг начинает великолепно продаваться, обходя признанных фаворитов на два, а то и на три корпуса.
Роман молодой француженки Мюриель Барбери «Элегантность ежика» – как раз из числа таких темных лошадок: собрав немыслимую кассу на родине, теперь он почти так же успешно обживает российский книжный рынок. Через месяц с небольшим после начала продаж «Ежик» уверенно обосновался в топ-двадцатках большинства книжных рейтингов – результат, о котором другим не слишком раскрученным авторам остается только мечтать.
«Элегантность ежика» – своего рода литературная кантата, разложенная на два взаимодополняющих (но при этом, увы, одинаково фальшивых) голоса. Пятидесятилетняя Рене, консьержка в богатом доме, на протяжении всей жизни зачем-то прячет свой незаурядный ум и утонченный художественный вкус под маской заурядности и больше всего на свете боится «разоблачения». Двенадцатилетняя Палома – замкнутая умничка из богатой семьи – учит японский язык, презирает интеллектуальное и духовное убожество окружающих, ведет дневник, в который записывает «глубокие» мысли, и готовится покончить жизнь самоубийством в день своего тринадцатилетия. Шрифт с засечками – для глав, написанных от лица консьержки, рубленый шрифт – для глав от лица девочки. Впрочем, различие это сугубо формальное: характеры героинь настолько схожи и настолько недостоверны, что поверить в существование их обеих в реальности, а тем паче проникнуться к ним симпатией или, не дай бог, состраданием крайне затруднительно.
Развитие событий, закономерно следующих из подобной завязки, просчитать, напротив, легче легкого. Ясно, что два одиночества неизбежно найдут друг друга; что пугливая и навечно, казалось бы, запертая в тесной скорлупе собственного интеллекта Рене однажды рискнет выйти на свободу; что под влиянием старшей подруги юная Палома оценит прелести жизни и передумает кончать с собой; что финал у этой истории будет одновременно пронзительно-печальным и трогательно-оптимистичным, а по ходу дела автор непременно развлечет нас необязательными, но не лишенными изящества рассуждениями о феноменологии и японском кино. Простенько, но миленько.
