Таким же образом устроена и агиографическая линия. Дурачок, юродивый, шут гороховый и вечный балагур, Служкин возводит в абсолют новый тип святости, которая, по его мнению, только и современна нынешнему миру: «Святость – это когда ты никому не являешься залогом счастья и когда тебе никто не является залогом счастья, но чтобы ты любил людей и люди тебя любили тоже». Взяв на вооружение эту, казалось бы, вполне невинную и благую философию, герой последовательно и безвозвратно рушит в своей жизни всё важное – до отношений с четырехлетней дочерью включительно.
И тем не менее, рискуя показаться навязчивой, повторю: «Географ» – книга исключительно добрая и (Господи, прости за это слово) душеполезная. Просто рассказанные простые истории из нехитрой провинциальной жизни волнуют душу и заставляют вспомнить одновременно советскую детскую классику и романы французского экзистенциализма. В голос смеясь на одной странице, на второй ты если не плачешь, то по крайней мере хлюпаешь носом от сочувствия к этому нелепому, нескладному, трогательному герою и людям, его окружающим. Огромной силы тренажер для души, «Географ» прокачивает каналы эмоционального восприятия искусства, заросшие у любого современного читателя густым мхом, и заставляет вновь – буквально как в первый раз – прочувствовать простые и привычные вещи: зиму, влюбленность, ветер, доверие, одиночество, запах сигаретного дыма, вкус водки, головную боль с похмелья.
Сила Алексея Иванова в том, что, будучи автором глубоко культурным, начитанным и образованным, он имеет дерзость отказаться от навязших в зубах постмодернистских кавычек и, отбросив весь предыдущий опыт, писать так, как будто бы мысль записывать слова на бумаге ему первому пришла в голову.
Этот же, по сути дела, фокус он с большим успехом проделывает в «Сердце пармы» и «Золоте бунта», однако там его материал – странная лексика и экзотичная фактура. В «Географе» игра Иванова тоньше и сложнее, потому что работает он с материалом, вроде бы, совершенно обыденным, привычным и бытовым. И именно поэтому результат оказывается настолько завораживающе неожиданным.
Страх, как давно доказали создатели хоррор-индустрии, точно такой же продукт и, следовательно, точно такой же товар, как смех, джинсы или, скажем, алкоголь. А значит и оцениваться он вполне может в товарно-рекламных категориях: например, «ух, хорошо пробирает», «оригинальный крой» или «тонкий букет с пряным послевкусием». В случае с прозой новосибирца Олега Постнова наиболее уместным маркетинговым клише будет, пожалуй, «оттенки почвы, амбры и старого дуба» – именно эти немного зловещие ассоциации навевают повести и рассказы, составившие сборник «Антиквар». Стерильные снаружи и наполненные темной земляной жутью изнутри, в разделе ужасов эти тексты, безусловно, должны стоять на одной полке со старинными коняьками и арманьяками гофмановского или нервалевского разлива. И самая в этом смысле характерная вещь сборника – заглавная повесть «Антиквар», предусмотрительно вынесенная издателем в самый конец – для создания эффекта крещендо, не иначе.
Если в первом (и самом известном) романе Постнова «Страх» задником автору служили гоголевские фантастические повести, то на сей раз в этом качестве он использует не что-нибудь, а «Преступление и наказание». На протяжении большей части текста герой-рассказчик – сорокалетний потомственный антиквар, тонкий знаток древностей – на манер Раскольникова суетится, пытаясь скрыть от милиции свою причастность к некому неназываемому поначалу преступлению. Он то перетаскивает из своей квартиры в съемную бесценные антикварные реликвии, чтобы обустроить собственное жилье самым «невинным» (то есть не наводящим на мысли о древностях) образом, то сражается с протекающей раковиной, то затравленным зверем мечется по Москве, то тоскует по юной любовнице, также причастной к странному происшествию, то рассуждает о темных безднах профессии антиквара. Но главное – бормочет, бормочет, забалтывая собственный страх перед наказанием, уговаривая в первую очередь самого себя в том, что он невиновен, что всё произошедшее – нелепость, не имеющая, по большому счету, отношения ни к нему самому, ни – главное! – к давнему, полузабытому случаю времен университетской педпрактики…
