Очевидно, что с выходом «Письмовника» – пронзительного любовного эпистолярия – поклонников у Шишкина еще прибавится, потому что история, рассказанная им на сей раз, одновременно уникальна и универсальна, трагична и обыденна, возвышенна и проста. Мальчик и девочка, Вовка и Сашка, полудетский дачный роман. Мальчик – в армию, девочка – в мединститут. Пылкая, немного сбивчивая юношеская переписка – воспоминания детства, взаимные признания, неутоленное и неутолимое на расстоянии желание, грязные армейские сортиры и унылые институтские коридоры… Но постепенно – как всегда у Шишкина – история приобретает черты фантасмагории и волшебства: мальчик убит, девочке приходит похоронка, но переписка на этом парадоксальным образом не прерывается – просто юных любовников с немыслимой силой растаскивает по разным эпохам, разделяя непреодолимой преградой из сотни лет и тысяч километров.
Сашка пишет своему мертвому Вовке о том, как складывается ее дальнейшая жизнь, – роман с немолодым художником, неудачная беременность, старение, одиночество, смерть родителей. Вовка отвечает ей с того света, из собственного персонального чистилища, которое неожиданным образом оказывается театром военных действий в южном Китае времен кровавого боксерского восстания. Бесконечно далекие поначалу, постепенно два мира – Сашкин и Вовкин – берут курс на сближение для того, чтобы в финале герои, каждый описав собственную головокружительную дугу, вновь сошлись в одной точке, где-то за рубежами времени и пространства.
Пожалуй, главное, что Шишкин умеет такого, чего не умеют другие сегодняшние беллетристы, – это сочетать высокую, пожалуй, даже высочайшую поэзию с трогательной прагматикой бытия, с мелкими, любовно подсмотренными и щемяще-точными деталями. Как ходит слепой человек, как заглядывает в декольте официантки немолодой, но молодящийся мужчина, как пахнут руки женщины, только что погладившей большую лохматую псину, как льют горячую воду в балетные тапочки будущие балерины – чтоб плотнее сидела пятка, как безостановочно икает и не может остановиться приговоренный к казни китайский подросток… И вдруг от всего этого мелкого бытового дребезга практически без перехода – ввысь, вверх, туда, где ровный прозаический текст оборачивается летящим и стремительным белым стихом, тревожащим душу и вгоняющим читателя в галлюциногенный транс – с тем, чтобы после вновь мягко спланировать вниз и осесть в подробном, обжитом и теплом мире вещей и отношений. Фокус, многократно повторяемый, но не теряющий от этого явственного ощущения чуда.
Роман «Географ глобус пропил» Алексея Иванова впервые был опубликован еще в 2005 году в издательстве «Вагриус», однако добавленные при переиздании дополнительные главы дают формальный повод поговорить о нем снова. А поговорить о «Географе», на мой взгляд, стоит, потому что книга это не просто изумительно хорошая и приятная для чтения, но еще и очень важная.
В силу разных обстоятельств словосочетание «добрая проза» безнадежно дискредитировано; в приличном обществе во избежание кривых ухмылок его вообще лучше не употреблять. Однако адекватного аналога этому термину пока не придумано – вот и приходится пользоваться тем, что есть. Так вот, докладываю: «Географ глобус пропил» Алексея Иванова – безусловно, великолепный образчик по-настоящему доброй прозы. Правда, доброй прозы радикально новой, не виданной до сих пор породы.
История молодого раздолбая Виктора Служкина, в нелегкую минуту жизни отправляющегося преподавать школьникам географию, скроена Ивановым по странному двойному лекалу: с одной стороны, это, безусловно, очередная «педагогическая поэма» (напоминающая французский фильм «Хористы»), а с другой – очевиднейшая агиография, житие святого нового образца. Однако принимая оба эти канона, Иванов в обоих случаях отправляется путями, мягко выражаясь, неторными.
В том, что касается школьной жизни, Иванов, на первый взгляд, честно отыгрывает все типовые ситуации – конфликт с двоечниками, дружба с хорошистами, влюбленность в ученицу. Однако каждая из этих ситуаций разрешается совершенно неожиданным и нетиповым способом, полностью обманывающим все читательские ожидания. Даже сев играть с самым ужасным из всех ужасных двоечников и хулиганов в карты, Служкин не выигрывает и не заслуживает тем самым уважение класса, но в пух и прах проигрывает, окончательно это самое уважение теряя. Зато легкая искра контакта пробегает между Служкиным и учениками в момент, казалось бы, для этого наименее подходящий.
