Если бы не случайное, впроброс, упоминание имени Габриэль Витткоп (ее книжкой, найденной у героя на полке, пугает антиквара следователь), читателю пришлось бы долго гадать – о чем, собственно, речь. Однако этот мелкий факт – по сути дела, ключ ко всей повести Постнова: в скандальном романе французской писательницы «Некрофил» повествование ведется от лица антиквара, питающего непреодолимое влечение к мертвым телам… Именно это обстоятельство заставляет героя панически путать следы, открещиваясь от почтенного ремесла предков. Именно это заставляет его изгонять из памяти случай, приключившийся с ним в студенческие годы… Да-да, герой однажды и сам оказался в роли персонажа Витткоп: он, юный учитель, влюбился в старшеклассницу, она утонула, но он не смог отказаться от своей любви…
Страшная, хтоническая сторона «невинного детства», болезненная, на грани патологии, любовь, иссушающая мозг бессонница – о чем бы ни писал Олег Постнов (а пишет он преимущественно о страшном), его язык одновременно насквозь литературен и в то же время органичен и чист, как в первый день творения. Тени Гоголя, Гофмана, Эдгара По, Стивенсона, Булгакова шуршат и ворочаются в темных закоулках его прозы, по-мышьи перебегают с места на место, но ловко уворачиваются от прямого читательского взгляда. Вроде бы здесь, а вроде бы и нету. Вроде бы всё просто и рационально, но откуда же этот давящий, сжимающий горло ужас, наползающий исподволь, почти незаметно, – как гроза в первом рассказе сборника «Отец»?..
Именно эта удивительная подлинность (чтоб не сказать – натуральность) в сочетании с глубокой укорененностью в классических литературных традициях делает положение Постнова в российской прозе по-настоящему особенным. То ли постмодернистски улыбается, тасуя цитаты, то ли пугает всерьез – по-честному, без всяких аллюзий и коннотаций. Из этой двойственности, из этой вечной неопределенности и «неухватываемости» авторской позиции и рождается страх – тот самый, с оттенками почвы, старого дуба и амбры. А заодно и тот, который «ух, хорошо пробирает».
Писатель Олег Зайончковский – явление по нынешним временам совершенно уникальное. В голове не укладывается, как и почему его проза – на первый взгляд такая благодушная, расслабленная, нарочито бытописательная и простая – оказывается при этом настолько захватывающей, пронзительно-актуальной и точной. И тем не менее каждая новая книга Зайончковского убедительно доказывает: настоящая литература – не «острая публицистика», не «литературный проект», не «смелая провокация», а просто настоящая хорошая литература – и не думала умирать. По крайней мере, в городе Хотьково Московской области, где проживает Олег Зайончковский, она цветет и вообще великолепно себя чувствует.
Пересказывать его роман «Счастье возможно» – занятие бесперспективное: в нем, по сути дела, нет сюжета. Средних лет московский литератор что-то потихоньку сочиняет (а чаще под разными предлогами бессовестно отлынивает от работы), гуляет с собакой, курит на балконе, вдыхает тяжелый аромат соседних полей фильтрации и переживает уход жены, покинувшей его ради нового русского. Впрочем, переживает, вроде бы, как-то формально, по касательной – без особых драм. А попутно вспоминает или придумывает истории, которые не то в самом деле происходили, не то могли бы произойти с ним самим, с его соседями, друзьями, знакомыми, с бывшей женой и ее новым мужем.
Скромная девочка-медсестричка из провинции удачно выходит замуж – по любви, да еще и за богатого москвича. Одинокие мужчина и женщина – соседи и когдатошние сокурсники – по воле автора и сайта «Одноклассники.ру» влюбляются друг в друга в лифте. Подтекающий кухонный кран становится причиной буйного помешательства скромного литератора. Истории, происходящие сегодня, перемежаются с воспоминаниями детства и юности, а те в свою очередь – с фантазиями и лирическими отступлениями. Неторопливое и плавное повествование приходит своим чередом к развязке – неожиданной и красивой, однако же как будто не слишком обязательной: и без этой эффектной точки всё было неплохо.
Именно это ощущение – «всё неплохо» – и является маркером, отличающим прозу Зайончковского от подавляющего большинства других современных романов. Возделывая крошечную незанятую делянку между идиотским оптимизмом массового чтива и надрывной серьезностью масштабной нежанровой прозы, Зайончковский ухитряется создать мир реалистичный и узнаваемый, но при этом светлый, надежный и обустроенный. Мир, в котором, в полном соответствии с заглавием романа, счастье действительно возможно.
