Орсино лишь презрительно усмехнулся. Монтони тоже улыбнулся, но продолжил слушать разглагольствования и пустые уверения Верецци в собственной силе. В конце концов Орсино остановил его каким-то аргументом, на который Верецци не смог ответить иначе, чем бранью. Его свирепый нрав никак не мог примириться с хитрой осторожностью Орсино, которому он постоянно противоречил, чем вызывал молчаливую, но глубокую ненависть оппонента. Монтони, в свою очередь, спокойно наблюдал за обоими, зная, как применить их особенности для достижения собственных целей. Однако сейчас, в пылу спора, Верецци не постеснялся обвинить Орсино в трусости. Тот промолчал, но смертельно побледнел, а Монтони заметил, как он поспешно сунул руку за пазуху. Раскрасневшийся от вина и возбуждения Верецци не заметил движения и, обращаясь к смеющемуся Кавиньи, продолжил грубо поносить трусов и трусость. Тем временем Орсино отошел на несколько шагов и стремительно вытащил короткий кинжал, чтобы вонзить его в спину обидчика. Не сводивший с него глаз Монтони молча перехватил занесенную руку и незаметно для окружающих заставил спрятать оружие, благо большинство гостей собрались у дальнего окна и погрузились в обсуждение лощины, где собирались устроить засаду.
Верецци обернулся, увидел на лице соперника смертельную ненависть и, впервые заподозрив его в коварном намерении, положил руку на рукоять меча, но затем, словно придя в себя, обратился к Монтони.
– Синьор, – проговорил он, многозначительно взглянув на Орсино, – мы не банда убийц. Если у вас есть дело для храбрых воинов, отправьте меня. Готов служить до последней капли крови. А если вам нужен трус, то обратитесь к нему и позвольте мне покинуть Удольфо.
Оскорбленный Орсино опять выхватил кинжал и бросился на Верецци, но тот мгновенно обнажил свой меч. К счастью, Монтони и другие участники пира успели вмешаться и разнять врагов.
– Вы взрослый мужчина, а ведете себя как мальчишка, – обратился Монтони к Верецци. – Следите за своим языком и ведите себя сдержанно.
– Сдержанность – добродетель трусов, – возразил Верецци. – Они сдержанны во всем, кроме страха.
– Я принимаю ваш вызов, – ответил Монтони с яростным высокомерным взглядом, выхватывая из ножен меч.
– Всегда готов, – крикнул Верецци, – хотя мои слова были адресованы вовсе не вам.
Он набросился на Монтони, и пока длился поединок, коварный Орсино опять попытался ударить Верецци в спину, но в очередной раз был остановлен.
Противников в конце концов разняли и после долгого горячего спора примирили. Монтони удалился вместе с Орсино и долго о чем-то с ним совещался.
Тем временем, Эмили, пораженная речью синьора, на время забыла о приказе оставаться в замке. Все ее мысли сосредоточились на несчастной тетушке, лежавшей в восточной башне. Нечеловеческая жестокость Монтони, так долго державшего тело жены незахороненным, поразила Эмили.
После долгих сомнений она решила воспользоваться позволением посетить башню и в последний раз увидеть родственницу. С этой мыслью она вернулась к себе и, дожидаясь Аннет, постаралась набраться мужества, чтобы выдержать предстоящее испытание. Дрожа от страха, Эмили тем не менее понимала, что сознание исполненного долга перед тетушкой впоследствии принесет утешение.
Наконец Аннет пришла, и Эмили рассказала ей о своем намерении. Горничная попыталась ее отговорить, хотя и безуспешно, а потом после долгих рассуждений согласилась проводить в башню, но наотрез отказалась войти в комнату, где находилась покойная.
Пройдя по длинному коридору, они достигли подножия лестницы, по которой Эмили поднималась совсем недавно, но Аннет заявила, что дальше не пойдет, так что оставшийся путь пришлось продолжить в одиночестве. Снова увидев следы крови, Эмили едва не утратила решимость, но хоть и с трудом, совладала со страхом и все-таки пошла дальше.
Остановившись на площадке, куда выходила верхняя комната, она вспомнила, что в прошлый раз дверь была закрыта, и предположила, что ничего не изменилось. Однако ошиблась: дверь легко открылась, представив ее взору полутемную комнату. Эмили осмотрелась и медленно пошла вперед, когда внезапно раздался глухой голос, который отчетливо напоминал голос тетушки. Эмили мгновенно ожила, бросилась к стоявшей в дальнем углу кровати, отдернула полог и увидела бледное изможденное лицо. Она отпрянула, но в следующую секунду снова приблизилась и сжала лежавшую на одеяле худую руку и долгим блуждающим взглядом окинула изнуренное лицо. Несомненно, лицо это принадлежало мадам Монтони, но болезнь настолько его изменила, что узнать знакомые черты было трудно. И все же тетушка подняла тяжелые веки и посмотрела на племянницу.
– Где ты так долго была? – спросила она тем же глухим голосом. – Я думала, что ты меня забыла.
– Это действительно вы? – наконец смогла произнести Эмили. – Или ужасный призрак?
Не получив ответа, она с отчаянием продолжила:
– Живая! Но холодная! Холодная, как мрамор! Если вы на самом деле живы, то говорите! Говорите, чтобы я не потеряла сознание. Скажите, что вы меня узнаете!
