Эмили взглянула на нее недовольно, однако, прежде чем собралась заговорить, Валанкур, не сдержав вызванных неразумным откровением Терезы чувств, воскликнул:
– Ах, моя Эмили! Значит, я все-таки вам дорог? Значит, вы не скупитесь ради меня на сожаление и даже слезы? О небеса! Вы плачете! Плачете обо мне!
– Вы были очень щедры к Терезе, – холодно ответила Эмили, – а потому она переживала из-за того, что давно о вас ничего не слышала. Но поскольку я вернулась, от вас больше ничего не требуется.
– Эмили, – обратился к ней Валанкур, не в силах сдержать обиду, – так вы встречаете того, кого когда-то почтили своей милостью; того, кто вас любит и страдает? Но что мне остается сказать? Простите меня, простите, мадемуазель Сен-Обер. Сам не знаю, что говорю. Я не имею права на то, чтобы вы меня помнили, я утратил и ваше уважение, и вашу любовь! Да! Позвольте не забывать, что когда-то я располагал вашими чувствами. Осознание, что я утратил их, тяжелейшее для меня испытание. Испытание… это слишком мягко сказано.
– Ах, господи! – вздохнула Тереза, не давая Эмили ответить. – Что же говорить о ее чувствах? Моя дорогая госпожа и сейчас любит вас больше, чем весь остальной мир, пусть и не хочет признаться!
– Это невыносимо! – возмутилась Эмили. – Тереза, ты сама не знаешь, что говоришь! Месье, если вы уважаете мой покой, то прошу: избавьте от продолжения этого мучения!
– Я уважаю ваш покой настолько, что никогда не решусь добровольно его нарушить, – ответил Валанкур, в груди которого гордость соперничала со страстью. – Я не стану занимать ваше время и прошу лишь несколько мгновений внимания, хотя сам не знаю зачем. Вы больше не цените меня, и рассказ о моих страданиях не вызовет у вас жалости, а только уронит меня еще ниже в ваших глазах. И все же признаюсь, что я очень несчастен! – закончил Валанкур полным отчаяния голосом.
– Что? – возмутилась Тереза. – Мой дорогой молодой господин собирается уйти в такой ливень? Нет, он даже шага не сделает! Подумать только, как благородные люди разбрасываются собственным счастьем! Будь вы бедны и просты, ничего подобного не случилось бы. Говорить об отсутствии уважения и любви, когда я точно знаю, что во всей провинции Гасконь больше нет таких искренних, глубоко преданных друг другу мадемуазель и месье!
В глубоком раздражении Эмили встала.
– Мне пора.
– Подождите, Эмили! Подождите, мадемуазель Сен-Обер! – остановил ее Валанкур. – Я больше не стану утомлять вас своим присутствием. Простите, что не послушался раньше, и, если сможете, иногда жалейте того, кто, теряя вас, теряет надежду! Будьте счастливы, Эмили, каким бы несчастным ни остался я!
На последних словах голос его дрогнул, а лицо потемнело от горя. Бросив на Эмили последний взгляд, полный невыразимой печали и нежности, Валанкур ушел.
– Боже мой! Боже мой! – взывала Тереза, провожая его. – Месье Валанкур! Какой дождь! Разве можно выходить в такую ночь? Только искать смерти, и больше ничего! А ведь вы только что его оплакивали, мадемуазель! Да, у молодых настроение меняется каждую минуту!
Эмили не ответила, потому что ничего не слышала. Погруженная в печальные размышления, она смотрела на огонь, но видела лишь Валанкура.
– Месье Валанкур так изменился, мадемуазель, – продолжала причитать Тереза. – Такой худенький, бледненький, грустный, и рука на перевязи.
При этих словах Эмили подняла на нее глаза: последнего обстоятельства она не заметила. Теперь уже не осталось сомнений, что садовник в тулузском замке ранил его. Чувство вины смешалось с жалостью, и она раскаялась, что позволила ему уйти в непогоду.
Вскоре прибыли в экипаже слуги. Отчитав Терезу за неподобающие разговоры и строго-настрого запретив повторять намеки на ее чувства, безутешная Эмили отправилась домой.
