Эмилия часто отставала от других гуляющих, любуясь далеким пейзажем, замыкающим перспективу. Вдали виднелись острые пики гор, задетые пурпурным отблеском, крутые и отвесные наверху, но полого спускающиеся к подошве; открытая долина, еще не тронутая искусством; рощи высоких кипарисов, сосен и тополей, местами оживленные какой-нибудь полуразрушенной виллой, колонны которой виднелись меж ветвей сосны, как бы склонившейся над ними…
Из других частей сада открывались виды иного характера: здесь дивная, пустынная красота пейзажа сменялась пестротой и оживлением сел и городов.
Между тем солнце быстро подымалось над горизонтом. Общество покинуло сад и удалилось на покой.
Горькое несчастье чует бич порока.
Эмилия воспользовалась первым удобным случаем, чтобы наедине переговорить с Кенелем о своем имении. На все ее вопросы он отвечал очень обстоятельно, но, очевидно, сознавал свою безграничную власть, и ему не нравилось, что смеют в этой власти сомневаться. По его мнению, сделанное им распоряжение было необходимо, и Эмилия должна быть ему благодарна за тот небольшой доход, который он доставил ей таким путем.
– Вот погодите, – прибавил он, – женится на вас этот венецианский граф – как бишь его зовут, – и тогда ваше неприятное положение зависимости, конечно, прекратится. Как родственник ваш, я радуюсь этому счастливому случаю, столь неожиданному для ваших друзей.
Эмилия вся похолодела и несколько минут не могла проговорить ни слова. Оправившись, она пыталась объяснить ему смысл своей приписки к письму Монтони, но он, очевидно имея в виду какие-то скрытые причины, сделал вид, что не верит ей, и некоторое время упорно обвинял ее в капризах. В конце концов убедившись, что она действительно терпеть не может графа Морано и наотрез отказала ему, он пришел в негодование и осыпал ее колкими, жестокими упреками. Втайне ему льстила перспектива породниться с вельможей, хоть он и притворялся, будто забыл его фамилию. И так как племянница своим упорством мешала осуществлению его честолюбивых надежд, то он не способен был чувствовать жалости к ее страданиям.
Эмилия сразу поняла, что и с его стороны ей надо ждать больших затруднений. Конечно, никакими силами ее не могли принудить отказаться от Валанкура, чтобы выйти за Морано, но все же она со страхом ожидала столкновений с рассвирепевшим дядей.
Запальчивые, раздраженные упреки его она встретила со спокойным достоинством, свойственным высокой душе, но кроткая твердость ее как будто еще более усилила его гнев, он почувствовал свое собственное ничтожество. Уходя, он объявил племяннице, что если она будет продолжать глупо упорствовать, то он и Монтони бросят ее на произвол судьбы, тогда она увидит, каково бороться с презрением света!
Спокойствие, которое Эмилия старалась соблюдать в его присутствии, изменило ей, лишь только она осталась одна. Среди горьких слез она призывала имя покойного отца и вспоминала советы, данные им на смертном одре.
«Правду говорил отец, – размышляла она про себя, – теперь я понимаю, насколько лучше сила и стойкость, нежели мягкость и чувствительность. Постараюсь исполнить обещание, данное мною отцу: довольно тужить и плакать – надо с твердостью выносить притеснения, которых нельзя избегнуть».
Несколько успокоенная сознанием того, что она исполняет последний завет умирающего отца, Эмилия подавила слезы и, когда все собрались к обеду, старалась казаться спокойной и невозмутимой.
Пользуясь вечерней прохладой, дамы поехали кататься в коляске госпожи Кенель по берегам Бренты. Состояние духа Эмилии находилось в резком противоречии с оживлением веселых групп, собравшихся под тенью деревьев, осеняющих волшебную реку. Некоторые танцевали, другие полулежали на траве, ели мороженое, пили кофе и безмятежно наслаждались прекрасным вечером и роскошными видами природы. Эмилия, взглянув на снежные вершины Апеннин, возвышающиеся вдали, подумала о замке Монтони и вздрогнула от страха, вспомнив, что он увезет ее туда и силою заставит повиноваться его воле. Но тут же подумала, что и в Венеции она находится в его власти точно так же, как и во всяком другом месте.
Взошла луна. Общество вернулось на виллу, где был накрыт ужин в прохладной зале, так восхитившей Эмилию вчера вечером. Дамы расположились на террасе в ожидании прихода Кенеля, Монтони и других мужчин. Эмилия вся отдалась тихой меланхолии минуты. Вдруг какая-то барка остановилась у ступеней, ведущих в сад. Эмилия услыхала голоса Кенеля и Монтони, а вслед за тем и голос Морано. Вскоре он сам появился перед нею. Молча выслушала она его приветствия, и ее холодность в первую минуту как будто смутила графа. Однако он тотчас оправился и развеселился, но Эмилия заметила, что любезность четы Кенелей претит ему. К такой низкопоклонной лести она не считала Кенеля способным, ибо до сих пор ей случалось видеть его только в обществе равных или низших.
