Достоинство и наружное спокойствие, с каким она встретила его, печальная покорность, смягчавшая строгость ее черт, нимало не склонили его отказаться от нее, – напротив, ее кроткий вид еще более распалял страсть, и без того уже отуманившую его рассудок. Он слушал все, что она говорила, с нежностью и желанием угодить ей – словом, старался всячески оплести ее, пуская в ход вкрадчивость, свойственную его характеру. Убедившись наконец, что ничем нельзя расшевелить в нем чувства справедливости, Эмилия торжественно повторила, что отвергает его предложение, и закончила уверением, что ее решимость ничем не удастся сломить. Из чувства гордости она удерживалась от слез в его присутствии, но, когда он ушел, слезы неудержимо хлынули из ее глаз. В своем отчаянии и тоске она часто призывала имя своего покойного отца и вспоминала о Валанкуре.
К ужину она не вышла и просидела одна в своей комнате, то отдаваясь своему горю и страху, то снова пробуя крепиться, чтобы с мужественным спокойствием встретить испытания завтрашнего утра, когда ей придется бороться с ухищрениями Морано и гневом Монтони.
Было уже довольно поздно, когда явилась к ней госпожа Монтони с подарками, присланными для Эмилии женихом. Весь день она нарочно избегала встречаться с племянницей. Может быть, сердце ее немного смягчилось и она боялась увидеть горе Эмилии? А может, в ней наконец заговорила совесть и упрекнула ее в бессердечии по отношению к сироте, счастье которой было вверено ей умирающим братом?
Эмилия не хотела даже взглянуть на подарки и сделала последнее, почти безнадежное усилие вызвать сострадание у госпожи Монтони; но та если и чувствовала какую-то жалость и угрызения совести, однако тщательно это скрывала. Она начала упрекать племянницу в безрассудной печали, тогда как, напротив, ей следовало бы радоваться.
– Я уверена, – говорила она, – что, будь я не замужем и предложи мне граф руку и сердце, я была бы польщена его предложением, а уж вы-то тем более, милая моя, девушка без средств, должны считать себя счастливой и выказать ему благодарность за его снисходительность. Дивлюсь я, право, глядя, как скромно он держит себя перед вами, несмотря на ваши гримасы, дивлюсь его терпению. На его месте я не могла бы удержаться, чтобы не щелкнуть вас и посбить с вас спеси. Уж я-то не стала бы льстить и угождать вам: от этой лести вы и зазнаетесь. Я так прямо и говорю графу: мне противно видеть, как он лебезит перед вами, а вы-то и верите его комплиментам!
– Уверяю вас, что мне самой еще противнее слушать эти сладости, – сказала Эмилия.
– Ну, это одно ломанье, – возразила тетка. – Я знаю, что его лесть восхищает вас и кружит вам голову. Вы воображаете, будто весь мир у ваших ног! Но вы сильно ошибаетесь. Могу вас уверить, милая моя, немного вам попадется в жизни таких поклонников, как граф, – всякий другой на его месте давно уже бросил бы вас.
– Ах, в таком случае, отчего граф не похож на этих других! – проговорила Эмилия с глубоким вздохом.
– Счастье для вас, что он не похож, – заметила госпожа Монтони, – и все это я теперь говорю, желая вам добра. Я стараюсь убедить вас, что вам повезло и что вы должны ухватиться за счастье обеими руками. Мне безразлично, по вкусу вам этот брак или нет, потому что он все равно состоится. Но я желаю вам добра, и вы сами будете виноваты, если не сумеете распорядиться своим счастьем. Позвольте спросить вас серьезно, спокойно, на какую такую партию вы можете рассчитывать, если даже графа вам недостаточно!
– У меня и нет никакого честолюбия, – отвечала Эмилия. – Единственное мое желание – оставаться в теперешнем моем положении.
– Ах, это вздор! Я вижу, вы все еще думаете о месье Валанкуре! Пожалуйста, бросьте все эти бредни про влюбленность, бросьте свою глупую гордость и будьте как все люди. Ведь это не поможет, все равно завтра состоится ваша свадьба с графом – даже против вашей воли. Граф не позволит над собой шутить.
