Вокруг стола разместились еще восемь человек – все в мундирах; у всех на лицах были написаны или жестокость, или лукавство, или другие низменные страсти. Украдкой наблюдая их, Эмилия вспоминала сцену предыдущего утра, и ей опять показалось, что она окружена бандитами; невольно оглядываясь назад, на свою прошлую спокойную жизнь, она с горестью и удивлением сравнивала ее со своим теперешним положением. Место, где они находились, гармонировало с ее мыслями: то была старинная зала, мрачная по стилю архитектуры, и по своим огромным размерам, и благодаря тому что она получала свет из единственного готического окна и двустворчатых дверей, откуда открывался вид на западный парапет и на далекие суровые Апеннины.
Средняя часть этой залы осенялась сводчатым потолком с богатой лепной работой и подпиралась с трех сторон мраморными пилястрами; за ними тянулись длинные колоннады, уходя во мрак. Легкие шаги слуг, сновавших под колоннадами, отдавались слабым эхом, и фигуры их, смутно вырисовывавшиеся в полумраке, казались фантастическими видениями. Эмилия глядела поочередно на Монтони, на его гостей и на окружающую обстановку; опять в ее памяти воскресали картины ее милой родной провинции, отчего дома, простоты и кротости ее утраченных друзей, и сердце ее наполнялось горем и недоумением.
Отвлекшись немного от этих мыслей, она заметила в обращении Монтони с его гостями оттенок властности, какого она раньше не видала в нем, хотя он всегда держался надменного тона; точно так же в манерах гостей было что-то хотя и не раболепное, но несколько приниженное: заметно было, что они признают его превосходство.
За обедом разговор шел преимущественно о войне и о политике. Говорили о положении Венеции, об угрожающих ей опасностях, о характере правящего дома и главных сенаторов; потом перешли к Римскому государству. Когда окончился обед, все встали и, наполнив кубки вином из позолоченного сосуда, стоявшего у каждого прибора, провозгласили: «За успех нашего дела!» Монтони уже поднес свой кубок к губам, чтобы выпить, как вдруг вино запенилось, поднялось до самых краев – едва успел он отвести стеклянный кубок, как он лопнул, рассыпался вдребезги…
Монтони знал свойство венецианского стекла лопаться от действия отравленного напитка, и у него мгновенно мелькнуло подозрение, что кто-нибудь из гостей покушался извести его; он приказал запереть все выходы, обнажил свой меч, окинул взглядом гостей, стоявших в безмолвном оцепенении, и воскликнул:
– Здесь, между нами, есть предатель; кто не виновен, пусть поможет открыть преступника!
Глаза гостей сверкнули негодованием, и все обнажили мечи; госпожа Монтони в ужасе бросилась бежать, но муж велел ей остаться; дальше его слов нельзя было разобрать, так как все заговорили разом. Наконец по его распоряжению собрались все слуги; они уверяли, что ничего знать не знают. Но этому мудрено было поверить: слишком очевидно было, что так как бокал Монтони, и только один его бокал, оказался отравленным, то, несомненно, покушение на его жизнь произошло не иначе как с участием слуги, заведывавшего разливкой вина.
Этого слугу, а также и другого, на лице которого было написано сознание вины и страх наказания, Монтони приказал немедленно заковать в цепи и запереть в помещение, служившее прежде темницей. Туда же он охотно препроводил бы всех своих гостей, если б не побоялся последствий такого смелого и несправедливого поступка.
Однако он поклялся, что никто не перешагнет за ворота замка, пока не будет выяснено это необыкновенное происшествие; затем он гневно приказал жене удалиться в свои апартаменты, позволив Эмилии сопровождать ее.
Через полчаса Монтони сам явился в уборную супруги; Эмилия со страхом глядела на его потемневшее лицо и дрожащие губы, слушая угрозы, обращенные к ее тетке.
– Не оправдывайтесь, – говорил он жене, – не пробуйте отрицать вопиющий факт; у меня есть доказательства вашей вины. Единственное ваше спасение заключается в чистосердечном сознании. Ни строптивость, ни ложь не помогут вам. Ваш сообщник сознался.
При всем своем угнетенном состоянии духа Эмилия не могла не возмутиться, услыхав, что тетку ее обвиняют в таком ужасном злодеянии; она ни на минуту не могла допустить, что та виновна. Между тем госпожа Монтони была так ошеломлена, что не имела сил говорить; лицо ее то багровело, то бледнело как смерть; она вся дрожала, от страха или от негодования – трудно решить.
– Не тратьте слов по-пустому, – остановил ее Монтони, когда она собиралась заговорить, – ваша вина написана у вас на лице. Вы сейчас же будете переведены в восточную башню.
– Вы обвиняете меня нарочно, чтобы оправдать свою жестокость, – с трудом проговорила несчастная женщина, – я не стану даже оправдываться. Ведь вы сами не верите в мою виновность.
