– Ах, бедное животное, – молвил Людовико, – оно измучено, целый день было в деле. Но, синьор, нам надо во что бы то ни стало удирать во всю прыть – вон огни направляются в нашу сторону.
Он стал понукать также и своего коня; теперь оба поскакали быстрым галопом; когда они опять оглянулись, то огни остались так далеко позади, что их трудно было различить, а голоса затихли. Тогда путешественники поехали потише. Посоветовавшись между собою, куда направить путь, они наконец решили спуститься в равнину Тосканы и попытаться достигнуть берегов Средиземного моря, откуда нетрудно будет морем перебраться во Францию. Туда Дюпон намеревался проводить Эмилию, если узнает, что полк, с которым он пришел в Италию, вернулся на родину.
Теперь они очутились на дороге, по которой когда-то ехала Эмилия в сопровождении Уго и Бертрана; но Людовико, единственный из всей партии, знакомый с горными проходами этого края, объявил им, что немного подальше есть разветвление дороги, которая без труда приведет их в Тоскану; на расстоянии нескольких миль лежал небольшой городок, где можно запастись всем необходимым для путешествия.
– Надеюсь, мы не наткнемся на какие-нибудь бродячие шайки бандитов. Я знаю, они водятся здесь. У меня есть хороший тромбон, он сослужит нам службу, если бы попались навстречу такие удальцы. А вы не вооружены, синьор?
– Как же, – отвечал Дюпон, – у меня есть стилет этого негодяя, которым он хотел убить меня. Но пока что будем радоваться нашему освобождению из Удольфского замка! Нечего мучить себя ожиданием бедствий, которые, может быть, никогда и не случатся.
Луна между тем высоко поднялась над лесом, нависшим по обе стороны узкой лощины, по которой они ехали, и доставляла им достаточно свету, чтобы различать дорогу и обходить разбросанные камни, часто попадавшиеся на пути. Теперь они подвигались не торопясь, в глубоком молчании, только что опомнившись после сильных впечатлений внезапного отъезда. В особенности притихла Эмилия после пережитых разнообразных волнений. Она погрузилась в молчаливую задумчивость, которой способствовали покой и красота окружающей природы и тихий ропот ночного бриза в листве над их головами. С надеждой думала она о Валанкуре и о Франции; к ее мыслям примешалась бы и радость, если бы то, что произошло в начале ночи, не удручало ее душу до такой степени, что не допускало ликующей радости. Между тем меланхолические размышления Дюпона были направлены исключительно на одну Эмилию; к отчаянию, охватившему его при мысли о своем недавнем разочаровании, примешивалась некоторая доля удовольствия, вызванного ее присутствием, хотя они не обменялись ни единым словом. Аннета думала о своем удивительном освобождении, о том, в каком теперь переполохе Монтони и его люди, когда они убедились в их бегстве; думала о своей родине, куда надеялась вернуться, и своей свадьбе с Людовико, к которой уже не предвиделось больше никаких препятствий, кроме разве бедности, но бедность была ей нипочем! Людовико со своей стороны радовался тому, что освободил свою Аннету и синьору Эмилию от окружавших опасностей, тому, что сам избавился от людей, образ жизни которых давно ему был противен; радовался тому, что вызволил месье Дюпона; радовался перспективе счастья с предметом своей привязанности; немало тешила его и ловкость, с какой он провел часового и вообще устроил все это дело.
Таким образом, занятые каждый своими разнообразными мыслями, путешественники молча ехали около часа; лишь изредка Дюпон задавал вопросы, касающиеся дороги, или Аннета делала какие-нибудь замечания насчет предметов, едва видных в полумраке. Наконец замелькали огоньки на склоне горы, и Людовико заявил, что это, несомненно, городок, о котором он упоминал; его спутники, обрадовавшись этому сведению, опять погрузились в молчание. Аннета первая нарушила его.
– Святой Петр-угодник, – воскликнула она, – что же мы будем делать без денег-то в дороге? Ведь ни у меня, ни у барышни нет ни единого секина за душой! Синьор об этом уж позаботился.
Это замечание вызвало серьезное смущение. У Дюпона отобрали почти все его деньги, когда он попал в плен; кое-какой остаток он отдал часовому, разрешавшему ему иногда выходить из камеры заключения. А Людовико, которому за последнее время трудно было добиться уплаты части просроченного жалованья, имел теперь так мало наличных денег, что на них едва можно было бы получить немного пищи для подкрепления сил в первом городе на пути.
