Наконец часы пробили двенадцать; она отворила дверь, чтобы прислушаться, нет ли шума в замке, и услышала лишь далекие взрывы хохота и песен, доносимые эхом по галерее. Она догадалась, что это синьор пирует со своими гостями. «Теперь они закатились на всю ночь, – подумала она. – Валанкур скоро будет здесь!» Тихонько притворив дверь, она заходила по комнате нетерпеливыми шагами и часто приближалась к окну послушать, не играет ли лютня. Но все было тихо; ее волнение росло с каждой минутой, ноги ее подкашивались, и она села на стул у окна. Аннета, которую она удержала у себя, болтала, по своему обыкновению. Но Эмилия, не обращая на нее внимания и снова подойдя к окну, услыхала, что по струнам лютни пробежала искусная рука и тот же выразительный голос запел следующие слова:
Эмилия заплакала от счастья, когда песня прекратилась: она сочла это знаком, что Валанкур собирается выйти из своей тюрьмы. Вскоре действительно раздались шаги по коридору – легкие шаги, окрыленные надеждой. Эмилия от волнения едва держалась на ногах. Отворив дверь, она вышла встретить Валанкура и в то же мгновение очутилась в объятиях какого-то чужого человека. Его голос, его лицо сразу убедили ее в ее ошибке, и она лишилась чувств.
Очнувшись, она увидала, что ее поддерживает какой-то незнакомец и наблюдает ее лицо с выражением несказанной нежности и беспокойства. Она не имела сил ни отвечать ему, ни задавать вопросов; ни слова не говоря, она залилась слезами и высвободилась из объятий; тогда на лице его изобразились удивление и разочарование – он обратился к Людовико за объяснением. Аннета скоро разъяснила дело взамен Людовико.
– О сударь, – проговорила она голосом, прерываемым рыданиями, – о сударь, вы ведь не тот, кого мы ожидали: вы не месье Валанкур. Ах, Людовико, как мог ты так обмануть нас! Моя бедная госпожа никогда не оправится от этого удара! Никогда!
Незнакомец, сильно взволнованный, пытался заговорить, но слова его пресекались; ударив себя рукой по лбу, он в отчаянии бросился на другую сторону коридора.
Но Аннета быстро осушила слезы и заговорила с Людовико:
– А может быть, там внизу еще есть другой шевалье – на этот раз шевалье Валанкур?
Эмилия подняла голову.
– Нет, – отвечал Людовико, – месье Валанкура никогда не было внизу, если этот господин не он. Если бы вы, сударь, – обратился он к незнакомцу, – были так добры – доверили бы мне вашу фамилию, такая ошибка не могла бы произойти.
– Совершенно верно, – отвечал незнакомец на ломаном итальянском языке, – но для меня было крайне важно скрыть мое имя от Монтони. Сударыня, – прибавил он, обращаясь к Эмилии на французском языке, – позвольте извиниться перед вами за причиненное вам огорчение и с глазу на глаз сообщить вам мое имя и те обстоятельства, которые ввели меня в заблуждение. Я родом из Франции, я ваш соотечественник, и вот мы встретились с вами на чужбине!
Эмилия старалась успокоиться, однако колебалась исполнить его просьбу. Наконец, приказав Людовико ждать на лестнице, а горничную удержав при себе, она сказала незнакомцу, что ее служанка плохо понимает по-итальянски, и просила передать ей, что он желает, на итальянском языке.
Удалившись вместе с нею в дальний конец коридора, он начал с глубоким вздохом:
– Вы для меня не чужая, сударыня, хотя я не имею счастья быть вам известным. Имя мое Дюпон; я родом из Франции, из Гаскони, вашей родной провинции. Я долго восхищался вами, и – что таить правду? – я давно люблю вас. – Он сделал передышку, но тотчас же продолжал: – Моя фамилия, вероятно, знакома вам – мы жили в нескольких милях от вашей «Долины», и я иногда имел счастье встречать вас во время ваших прогулок по соседству. Не стану смущать вас, повторяя, как сильно вы заинтересовали меня; как любил я бродить по тем местам, где вы бывали; как часто я посещал вашу любимую рыбачью хижину и скорбел о судьбе, запрещавшей мне тогда же раскрыть вам свою страсть. Не стану объяснять, каким образом я поддался искушению и завладел сокровищем, для меня неоцененным; это сокровище я доверил посланному вами человеку, и, признаюсь, при этом меня одушевляли надежды, оказавшиеся несбыточными. Я не стану распространяться об этих вещах, зная, что этим ничего не достигну. Позвольте мне только попросить у вас прощения и умолять, чтобы вы возвратили мне портрет, с которым я так неосторожно расстался. Со свойственным вам великодушием вы извините мне мое воровство и верните мне мое сокровище. Мое преступление само несло в себе наказание: похищенный портрет только разжигал мою страсть и она сделалась мучением моей жизни.
На этих словах Эмилия прервала его:
