Эмилия, воображение которой было глубоко потрясено судьбою покойной маркизы и таинственной связью, существовавшей, как она думала, между нею и Сент-Обером, была особенно заинтересована этим последним необычайным происшествием и очень огорчена исчезновением Людовико, своей верной и преданной службой заслужившего ее уважение и благодарность. Более чем когда-нибудь ей хотелось вернуться в спокойный, мирный приют свой в монастыре. Но малейший намек на это намерение возбуждал в Бланш искреннее огорчение; также и отец ее ласково удерживал Эмилию. К графу она чувствовала почтительную привязанность дочери и с согласия Доротеи наконец сообщила ему о привидении, явившемся им обеим в спальне покойной маркизы.
Во всякое другое время граф только посмеялся бы над таким рассказом и подумал бы, что он порожден расстроенной фантазией рассказчицы. Но теперь он выслушал Эмилию со вниманием и, когда она закончила, попросил ее сохранить это происшествие в тайне.
– Каковы бы ни были причина и значение этих необыкновенных явлений, – прибавил граф, – их может разъяснить только время. Я намерен неусыпно следить за всем происходящим в замке и буду всеми силами стараться узнать судьбу Людовико. Тем временем надо молчать и быть осторожными. Я сам лично буду караулить в северных покоях; но еще ничего об этом не говорю, пока не настанет ночь, которую я наметил для исполнения моего намерения.
Затем граф послал за Доротеей и просил ее также молчать обо всем, что она видела и что впредь увидит сверхъестественного; тогда эта старая слуга рассказала ему подробности кончины маркизы де Вильруа, впрочем, с некоторыми из них он был уже знаком, а другие, напротив, сильно удивили и взволновали его.
Выслушав повествование экономки, граф удалился в кабинет и несколько часов оставался там один. Когда он опять появился, на его лице было какое-то торжественное выражение, поразившее Эмилию, но она никому об этом не сказала.
Через неделю после странного исчезновения Людовико все гости графа разъехались; остались только барон де Сент-Фуа с сыном да Эмилия. Вскоре, однако, последняя была смущена неожиданным приездом нового гостя – месье Дюпона. Это заставило ее решиться немедленно уехать в монастырь. Восторг, написанный на его лице при встрече с нею, убедил ее, что он по-прежнему пылает к ней нежной страстью. Эмилия встретила его сдержанно, а граф с нескрываемым удовольствием. Он подвел Дюпона к Эмилии с улыбкой, как бы желая замолвить перед нею слово в его пользу. По всей вероятности, граф счел благоприятным признаком для своего друга смущение, появившееся на ее лице при встрече с ним.
Но сам Дюпон, более чуткий, понял смысл ее смущения, лицо его сразу утратило живость, и по нему разлились печаль и отчаяние.
На другой день он, однако, искал случая побыть с нею наедине и повторил свое предложение. Эмилия выслушала это признание с искренним огорчением: она старалась смягчить вторичный отказ уверениями в своем уважении и дружбе. Однако отчаяние Дюпона возбудило в ее сердце нежное сострадание. Сознавая более, чем когда-либо, как неловко ей долее оставаться в замке, она немедленно пошла к графу и сообщила ему о своем намерении вернуться в обитель.
– Милая моя Эмилия, – сказал он, – я с огорчением замечаю, что вы предаетесь иллюзии, – впрочем, иллюзии, общей всем юным чувствительным душам. Сердце ваше получило жестокий удар; вы убеждены, что никогда уже не оправитесь от него, и хотите поддерживать в себе эту уверенность до тех пор, пока привычка лелеять в себе горе не подточит силы вашего ума и не обесцветит ваших надежд на будущее печальными сожалениями. Позвольте мне рассеять эту иллюзию и пробудить вас к сознанию вашей опасности.
Эмилия грустно улыбнулась.
– Я знаю, что вы все это искренне чувствуете, – возразил граф. – Знаю я также, что время сгладит эти чувства, если только вы не станете переживать их в одиночестве и – простите меня – лелеять их с романтической нежностью. Я более, чем кто-нибудь другой, вправе говорить об этом и сочувствовать вашим страданиям, – прибавил граф с ударением, – потому что я сам испытал, что значит любить и оплакивать предмет своей страсти. Да, – продолжал он, в то время как глаза его наполнились слезами, – я тоже страдал! Но времена эти миновали, давно миновали! И теперь я могу уже оглядываться назад без волнения.
– Но, милый граф, – робко проговорила Эмилия, – что означают эти слезы? Я боюсь, что они противоречат вашим словам и говорят в мою пользу…
