– Я не решаюсь выражать предположений насчет того, в чем состояло его преступление, – отвечала сестра Франциска, – но я слышала много толков довольно странного свойства о покойном маркизе де Вильруа; между прочим говорили, что вскоре после смерти своей супруги он покинул замок Леблан и уже никогда больше туда не возвращался. Меня здесь не было в ту пору, так что я передаю только слухи; так много лет прошло со времени смерти маркизы, что немногие из наших сестер помнят то время.
– А я помню, – сказала та же монахиня, что вмешалась в разговор, звали ее сестрой Агнесой.
– Значит, вы знакомы со всеми обстоятельствами дела, – обратилась к ней мадемуазель Фейдо, – и можете судить, был маркиз преступен или нет и в чем состояло злодеяние, в котором его обвиняли?
– Да, – отвечала монахиня, – но кто дерзнет выпытывать мои мысли, кто дерзнет силою исторгать мое мнение? Один Господь ему судья, и к этому Судье он призван…
Эмилия с изумлением переглянулась с сестрой Франциской.
– Я просто спросила вашего мнения, – кротко заметила мадемуазель Фейдо, – если предмет этот вам неприятен, я могу не касаться его.
– Неприятен! – с горячностью воскликнула монахиня. – Мы пустые болтуны, мы не взвешиваем значения произносимых слов; «неприятен» – это жалкое слово. Я пойду помолиться!
С этими словами она встала и, глубоко вздохнув, вышла из комнаты.
– Что это значит? – спросила Эмилия, как только она удалилась.
– Ничего особенного, – отвечала сестра Франциска, – на нее это часто находит; но в ее словах нет никакого смысла. Ее рассудок по временам приходит в расстройство. Разве вы раньше никогда не видели ее такой?
– Никогда, – сказала Эмилия. – Правда, иной раз мне казалось, что в глазах ее светится печаль и даже безумие… Но в речах ее я ничего не замечала. Бедняжка, я помолюсь за нее!
– Ваша молитва сольется с нашими, дочь моя, – заметила аббатиса. – Агнеса нуждается в молитвах!
– Матушка, – обратилась мадемуазель Фейдо к аббатисе, – а каково ваше мнение о покойном маркизе? Странные происшествия в замке до такой степени раззадорили мое любопытство, что вы мне простите мои расспросы… В чем состояло возводимое на него преступление и на какое наказание намекала сестра Агнеса?
– Мы должны быть осторожны, выражая свое мнение о таком щекотливом предмете, – проговорила аббатиса сдержанным, но торжественным тоном. – Я не возьму на себя произносить приговора над покойным маркизом и догадываться, в чем состоял его грех. Что касается наказания, на которое намекала сестра Агнеса, то мне о нем ничего не известно. Вероятно, она подразумевала жестокое наказание, происходящее от угрызений совести. Берегитесь, дети мои, навлечь на себя такое страшное наказание – это не жизнь, а чистилище! Покойную маркизу я хорошо знала; она была образцом всех добродетелей; даже наш святой орден не краснея мог бы следовать ее примеру. В нашей святой обители погребены ее смертные останки, а небесная душа ее, без сомнения, вознеслась в обители горние!
В то время как аббатиса произносила эти слова, прозвучал колокол к вечерне, и она встала.
– Пойдемте, милые дети, – произнесла она, – и помолимся за несчастных; пойдемте, покаемся в своих собственных грехах и постараемся очистить души свои, чтобы быть достойными небес, куда она призвана.
Эмилия была тронута торжественностью этого обращения и, вспомнив отца своего, тихо проговорила:
– Небес… куда и он призван!
Она подавила тяжкий вздох и последовала за игуменьей и монахинями в часовню.
