– Кроме того, дорогой отец, бедность не способна лишить нас духовных наслаждений. Она не может уничтожить в нас восхищение великим и прекрасным, не может отказать нам в средствах удовлетворять его. Красоты природы, эти дивные зрелища, так бесконечно превосходящие всякую искусственную роскошь, одинаково доступны и для бедного, и для богатого. На что же нам жаловаться, пока мы не нуждаемся в необходимом? Те удовольствия, каких богатство не может купить, по-прежнему останутся доступны нам. Значит, мы сохраним за собою высшие наслаждения природой и лишимся только суетных, искусственных удовольствий.
Сент-Обер не мог произнести ни слова, он прижал Эмилию к своей груди, и слезы их смешались. Но то были слезы отрадные… После таких задушевных излияний всякие другие речи показались бы слабыми, и некоторое время оба молчали. Хотя Сент-Обер и не обрел своей прежней безмятежности, но по крайней мере с виду он стал спокойнее.
В середине дня достигли романтического города Леката. Сент-Обер был утомлен, и они решили там заночевать. Вечером он через силу заставил себя пройтись с дочерью по окрестностям, откуда открывается вид на озеро Лекат, на Средиземное море, на часть Руссильона с Пиренеями и на значительное пространство роскошной провинции Лангедока, покрытой виноградниками. В ту пору уже начался сбор винограда. Сент-Обер и Эмилия наблюдали оживленные группы крестьян, слушали веселые песни, приносимые бризом, и не без удовольствия обсуждали свое завтрашнее путешествие по этому благословенному краю. Сент-Обер намеревался держаться морского берега. Вернуться домой немедленно – таково было отчасти его желание, но ему хотелось продлить хоть немного удовольствие дочери, которой нравилось это путешествие. А кроме того – не окажет ли ему пользу морской воздух в его болезненном состоянии?
Итак, на другой день они продолжали путь по Лангедоку, держась морского берега. По-прежнему на заднем плане пейзажа высились величавые Пиренеи, справа расстилался океан, а слева тянулись необозримые равнины, сливаясь вдали с голубым горизонтом. Сент-Обер был спокоен и много разговаривал с Эмилией. Впрочем, эта веселость была несколько искусственна. Порою тень грусти пробегала по его чертам и выдавала его истинное настроение, однако эта мимолетная грусть быстро исчезала от улыбки дочери. Эмилия же улыбалась скрепя сердце, сознавая, что несчастья тяжко угнетают душу отца и его измученное тело.
Под вечер достигли небольшой деревушки верхнего Лангедока, где намеревались провести ночь, но для них не нашлось там постелей – время было горячее, начался сбор винограда, так что они принуждены были ехать дальше. Болезненная слабость и утомление, снова овладевшие Сент-Обером, требовали для него немедленного отдыха, да и становилось уже поздно, но делать было нечего, он приказал Михаилу погонять мулов.
Богатые равнины Лангедока, представлявшие во время сбора винограда картину праздничного веселья, уже не радовали взор Сент-Обера, его собственное состояние представляло печальный контраст с ликованием и красотой всего окружающего. Когда его томный взор скользил по этой картине, он думал про себя, что скоро его глаза закроются навеки.
«Эти далекие, великолепные горы, – размышлял он, глядя на цепь Пиренеев, простиравшуюся к западу, – эти равнины, голубой свод небес, ликующее сияние солнца скоро навеки скроются от моего взора. Я уже не услышу песни поселянина, не услышу голоса человеческого!»
Зоркие глаза Эмилии читали все происходившее в душе отца. Она глядела на него с такой нежной жалостью, что он, бросив эгоистические сожаления, сосредоточил все свои помыслы лишь на том, что ему придется оставить дочь свою одинокой, без опоры и покровительства. Эта мысль приводила его в отчаяние. Он молча глубоко вздыхал, а она, поняв смысл этих вздохов, мягко пожимала его руку и отворачивалась к окну кареты, чтобы скрыть слезы. Солнце в эту минуту бросало последний желтый отблеск на волны Средиземного моря; быстро спускались сумерки, только на западном горизонте еще теплился печальный луч, отмечая пункт, где село солнце среди мглы осеннего вечера. С берега подул прохладный ветерок, и Эмилия опустила стекло. Но воздух, живительный для здорового, больному человеку показался ледяным. Сент-Обер пожелал закрыть окно. Он чувствовал себя так плохо, что более чем когда-либо жаждал отдыха, и остановил возницу, чтобы осведомиться, далеко ли еще до следующей станции.
Михаил ответил:
– Девять миль.
– Я чувствую, что не в состоянии ехать дальше, – проговорил Сент-Обер, – осведомись по пути, нет ли какого-нибудь дома неподалеку, где бы могли приютить на ночь.
Он откинулся на подушки экипажа, а Михаил, щелкнув бичом, пустил мулов вскачь, пока наконец Сент-Обер, почти лишившийся чувств от толчков, не приказал ему остановиться. Эмилия с беспокойством выглянула из окна и увидала крестьянина, идущего по дороге. Они подождали, покуда он поравнялся с ними, и спросили его, нет ли поблизости дома, где могут принять путешественников.
Крестьянин отвечал, что не знает такого.
