Но ответа не было. В ужасе она послала Михаила зачерпнуть воды из речонки, протекавшей вдоль дороги. Он принес воды в своей шляпе, и Эмилия дрожащими руками попрыскала лицо отца, которое при лунном свете казалось застывшим, как у мертвеца. Теперь она отбросила всякие страхи под влиянием более сильного чувства. Поручив отца попечению Михаила, она вышла из экипажа и отправилась одна искать замок, видневшийся вдали. Была тихая лунная ночь, и музыка, все раздававшаяся в воздухе, направила ее с большой дороги в тенистый проселок, ведущий к лесу. Некоторое время все ее помыслы так были поглощены беспокойством за отца, что за себя она уже не боялась. Но вот вечерняя тьма и густые нависшие тени, совершенно не пропускавшие лунного света, уединенность места опять напомнили ей рискованность ее положения. Музыка прекратилась, приходилось идти наугад. На мгновение она остановилась в смущении, но сознание отчаянного положения отца опять преодолело ее личные страхи, она двинулась вперед. Проселок упирался в лес, и Эмилия тщетно озиралась вокруг, надеясь увидать жилище или хотя бы живое существо, стараясь уловить хоть какие-нибудь звуки. Тем не менее она все шла вперед, сама не зная куда, избегая чащи леса и держась вдоль опушки, пока наконец перед нею не открылось нечто вроде аллеи, ведущей к просеке, ярко освещенной луною. Пока она колебалась, идти ли по аллее или вернуться, до ее слуха стали доноситься звуки громких голосов, не то смех и веселье, не то шум подгулявших людей. Она остановилась в испуге. В эту минуту издали раздался голос, зовущий на помощь именно с той стороны, откуда она пришла. Не сомневаясь, что это кричит Михаил, она в первую минуту решилась было бежать назад, но потом одумалась, рассудив, что только крайняя нужда могла заставить Михаила бросить своих мулов. Опасаясь, что отец в эту минуту умирает, Эмилия устремилась вперед, со слабой надеждой добыть помощи от этих людей в лесу.
Сердце ее билось от страха и отчаяния, она часто вздрагивала от шороха сухих листьев под ногами. Голоса привели ее к той просеке, освещенной луною, которую она заметила раньше. Остановившись в некотором отдалении, она увидала между стволами круглую лужайку, а на ней группу каких-то фигур. Подойдя ближе, она убедилась по платью, что это крестьяне, и тут же увидала несколько избушек, разбросанных по опушке леса. Пока она стояла в нерешимости, стараясь преодолеть свою робость, из одной избушки вышла группа девушек. Заиграла музыка, и начались танцы. То была веселая музыка виноградарей – та самая, которую она уже слыхала издали. Сердце Эмилии, переполненное тревогой за отца, не могло не чувствовать контраста между этой сценой веселья и ее собственным бедственным положением. Она бросилась к группе пожилых людей, сидевших у дверей избы, и, объяснив свое горе, молила о помощи. Несколько человек сейчас же вызвались идти с ней, а она неслась как на крыльях по направлению большой дороги.
Они нашли Сент-Обера очнувшимся от обморока. Дело в том, что когда он пришел в себя и узнал, куда ушла дочь, то немедленно послал Михаила за нею. Он все еще был очень слаб и, не чувствуя себя в силах продолжать путь, опять заговорил о гостинице и о замке в лесу.
– В замке вам нельзя будет поместиться, – сказал один почтенный поселянин, пришедший с Эмилией из леса, – он почти необитаем. Но если вы сделаете мне честь посетить мою хижину, я готов отдать в ваше распоряжение самую лучшую из наших комнат.
Сент-Обер сам был француз, поэтому не удивился такому проявлению французской любезности. При всем своем болезненном расстройстве он оценил предложение и ласковые слова хозяина. Он был слишком деликатен, чтобы церемониться или колебаться, и недолго думая принял радушное приглашение крестьянина с такой же искренностью, с какою оно было сделано.
Экипаж поехал шагом по тому же проселку, по которому только что шла Эмилия, и скоро выехал на лужайку в лесу, ярко освещенную луной. Настроение Сент-Обера несколько улучшилось под влиянием радушной любезности своего хозяина. В предвкушении скорого отдыха он с тихой радостью полюбовался на сцену веселья посреди леса, сквозь чащу которого виднелись то хижина, то сверкающая вдали речка. Он прислушивался не без удовольствия к разудалым звукам гитары и тамбурина, и хотя у него навертывались слезы при виде незатейливой пляски крестьян, но то не были слезы грусти и сожаления. Иначе чувствовала себя Эмилия. Страх за отца сменился теперь меланхолией, которая росла с каждым звуком музыки и веселья.
Танцы прекратились, когда подъехал экипаж – диковинка в этих глухих лесах. Поселяне, сгорая от любопытства, гурьбою окружили карету. Узнав, что в ней больной приезжий, несколько девушек побежали домой и, вернувшись с корзинами винограда, наперебой стали угощать путешественников.
