У дверей кельи они натолкнулись на духовника, и при одном взгляде на него Эмилия убедилась, что это тот же самый монах, который напутствовал ее умирающего отца; но он прошел мимо, не заметив ее, и они вошли в келью, где на постели лежала сестра Агнеса; возле нее сидела монахиня. Лицо больной так сильно изменилось, что Эмилия не узнала бы ее, если бы заранее не приготовилась ее увидеть; лицо умирающей было страшно, на нем застыло выражение мрачного ужаса; тусклые, провалившиеся глаза были устремлены на распятие, лежавшее у нее на груди; она так глубоко ушла в свои мысли, что не заметила, как подошли аббатиса с Эмилией. Но вот, подняв свой безжизненный взор, она с ужасом устремила его на Эмилию и вдруг взвизгнула:
– О, какое видение!.. Зачем оно посетило меня в предсмертный час!
Испуганная Эмилия отшатнулась от нее и взглянула на игуменью, как бы прося объяснения; но та знаком показала ей, чтобы она не смущалась. Затем спокойным тоном обратилась к Агнесе:
– Дочь моя, я привела к вам мадемуазель Сент-Обер; я знала, что вам приятно будет повидаться с нею.
Агнеса не отвечала и, не отрывая безумных глаз от Эмилии, воскликнула:
– Это она!.. На лице ее то же очарование, которое сгубило меня! Чего ты хочешь от меня? Зачем пришла меня мучить? Ты хочешь возмездия! Что же, скоро ты получишь его – оно уже твое! Сколько лет прошло с тех пор, как я видела тебя? Мое преступление совершилось лишь вчера!.. Я уже состарилась под бременем его, а ты все еще молода и цветуща, как в то время, когда заставила меня совершить то страшное дело! О, как бы я хотела забыть его!.. Но какая польза желать: дело сделано, его уже не воротишь!..
Эмилия, потрясенная этой дикой выходкой, хотела убежать из комнаты; но аббатиса, взяв ее за руку, старалась успокоить и просила остаться еще несколько минут, пока Агнеса очнется, и принялась уговаривать больную. Но та не обращала на аббатису никакого внимания и, устремив сумасшедшие глаза на Эмилию, опять заговорила:
– Что значит целые годы молитвы и раскаяния? Они не в силах смыть скверны убийства!.. Да, убийства… Где он?.. Где он?.. Смотрите… он там… он идет сюда! Зачем и ты пришел терзать меня? – кричала Агнеса, вперив взор в пространство. – Разве я и так недостаточно наказана? О, не гляди так сурово!.. Ха! Вот опять она!.. Зачем ты глядишь на меня с такой жалостью… Хочешь покарать меня? Улыбнись… Кто это стоит?..
Агнеса откинулась назад, как безжизненный труп, а Эмилия едва держалась на ногах и оперлась о кровать; аббатиса с сиделкой вливали Агнесе в рот обычные успокоительные лекарства.
– Постой-ка, – остановила аббатиса Эмилию, когда она хотела заговорить, – бред проходит, теперь она скоро придет в себя. Давно этого не случалось с ней, дочь моя? – спросила она сиделку.
– Уже несколько недель не бывало ничего подобного, – отвечала монахиня, – но она очень сильно взволновалась приездом этого господина, которого сама так желала видеть.
– Да, – заметила аббатиса, – вероятно, это и вызвало припадок бреда. Когда она оправится, мы уйдем и дадим ей отдых.
Эмилия охотно согласилась; правда, она могла оказать теперь мало помощи, однако ей не хотелось уходить отсюда, пока помощь еще нужна.
Очнувшись, Агнеса опять во все глаза уставилась на Эмилию; но дикое выражение ее взора уже пропало, сменившись мрачной печалью. Прошло несколько минут, прежде чем она оправилась настолько, чтобы заговорить, потом она произнесла слабым голосом:
– Сходство поразительное! Без сомнения, это не игра фантазии! Скажите мне, умоляю вас, хотя фамилия ваша Сент-Обер – вы не дочь маркизы?
– Какой маркизы? – отозвалась Эмилия в крайнем удивлении.
Ей казалось, судя по спокойствию тона Агнесы, что ее умственные способности уже пришли в нормальное состояние. Аббатиса бросила на нее многозначительный взгляд, но она все-таки повторила свой вопрос.
– Какая маркиза? – воскликнула Агнеса. – Я знаю только одну – маркизу де Вильруа.
Эмилия вспомнила, в какое волнение пришел ее отец при одном имени этой маркизы, вспомнила его требование, чтобы его похоронили возле фамильного мавзолея де Вильруа; слова Агнесы возбудили в ней горячий интерес: она стала умолять больную объяснить ей, что значит этот вопрос. Аббатисе хотелось бы увести Эмилию из кельи, но та, сильно заинтересованная, просила остаться еще немного.
– Принеси мне вон ту шкатулку, сестра, – сказала Агнеса. – Я покажу вам маркизу; стоит вам только взглянуть в это зеркало – и вы сами убедитесь, что вы дочь ее: такого разительного сходства не бывает иначе как между близкими родственниками.
Монахиня принесла требуемую шкатулку; Агнеса дала ей наставление, как отпереть ее, и затем вынула оттуда миниатюру, представлявшую точное сходство с той, которую Эмилия нашла в бумагах отца. Агнеса взяла портрет в руки и несколько минут молча, внимательно рассматривала его; затем с выражением глубокого отчаяния на лице устремила глаза свои к небу и отдалась горячей внутренней молитве. Окончив молитву, она передала миниатюру Эмилии.
