– Храните этот портрет, – сказала она, – я вам завещаю его, я убеждена, что вы вправе владеть им. Часто я наблюдала ваше сходство с нею, но никогда еще оно не поражало меня до такой степени, как сегодня!.. Постойте, сестрица, не убирайте шкатулку – там есть еще один портрет, который мне хотелось бы показать.
Эмилия вся трепетала от страха и ожидания, а игуменья опять попробовала увести ее из кельи.
– Агнеса все еще не в своем уме, – говорила она, – заметьте, она опять бредит. В подобном настроении духа она не стесняется обвинять самое себя в самых ужасных преступлениях.
Эмилии, однако, казалось, что в непоследовательных выходках Агнесы кроется не сумасшествие, а нечто другое: ее слова о маркизе и этот портрет до такой степени возбуждали ее любопытство и участие, что она решилась по возможности разъяснить это дело до конца.
Монахиня опять подала шкатулку; Агнеса показала Эмилии потайной ящичек и вынула оттуда другую миниатюру.
– Вот, пусть этот портрет послужит в назидание вашему тщеславию, – промолвила больная, – смотрите на него хорошенько и старайтесь отыскать сходство между тем, какой я была прежде, и тем, какова я теперь…
Эмилия нетерпеливо схватила миниатюру, и при первом же взгляде ей бросилось в глаза поразительное сходство ее с портретом синьоры Лаурентини, который она когда-то видела в Удольфском замке, – портретом дамы, исчезнувшей столь таинственным образом и в убийстве которой подозревали Монтони.
– Что вы так сурово глядите на меня? – спросила вдруг Агнеса, не поняв причины волнения Эмилии.
– Я где-то уже раньше видела это самое лицо, – проговорила наконец Эмилия, – неужели в самом деле это вы?
– Вопрос этот понятен, – отвечала монахиня, – но когда-то портрет считался поразительно схожим. Глядите на меня хорошенько и полюбуйтесь, что сделали из меня страдания и преступление! Тогда я была невинна; порочные страсти моей натуры еще дремали. Сестрица! – прибавила она торжественным тоном и простирая свою влажную, холодную руку к Эмилии, которая вздрогнула от этого прикосновения. – Сестрица, остерегайтесь в начале жизни давать волю страстям, самое важное в начале! Впоследствии их бурный поток уже невозможно остановить; они заведут нас невесть куда – быть может, к преступлениям, которых потом не замолить многолетними молитвами и покаянием!.. Так ужасна может быть сила одной-единственной страсти, что она преодолевает все прочие и преграждает доступ в сердце всем другим чувствам. Овладев нами, как нечистая сила, эта страсть ведет нас к дьявольским поступкам, она делает нас нечувствительными к состраданию и к упрекам совести. И вот, когда цель ее достигнута, она, как дьявол, бросает нас на растерзание тем же чувствам, которые она сначала отгоняла, на растерзание сожалениям и угрызениям совести. Тогда мы вдруг пробуждаемся, как от глубокого сна, и видим вокруг себя новый мир; мы озираемся в удивлении и ужасе, но злое дело уже совершено, и призраки совести не хотят исчезнуть! Что значит богатство… знатность… даже телесное здоровье сравнительно с благом чистой совести, этого здоровья душевного? Что значат все страдания бедности, разочарования, отчаяния сравнительно с муками совести! О, как давно незнакома мне эта роскошь – душевного мира! Я думала, что уже испытала все самые страшные мучения человеческие в любви, ревности, отчаянии, но эти муки были еще легкими в сравнении с теми, что я вынесла впоследствии. Я испробовала также и то, что называется сладостью мщения, но это чувство было мимолетным: оно умерло вместе с предметом, возбудившим его. Не забывайте, сестрица, что страсти – это семена пороков, так же как и семена добродетелей: из них все может вырасти, смотря по тому, как питать их. Горе тем, кто не научился владеть своими страстями!
– Горе им, горе! – подтвердила аббатиса. – Они не ведают основ нашей святой религии!
Эмилия слушала речи Агнесы с безмолвным трепетом; она продолжала внимательно разглядывать миниатюру и убедилась в ее большом сходстве с портретом в Удольфском замке.
– Это лицо очень знакомо мне, – сказала она, желая навести монахиню на какое-нибудь объяснение, но боясь неожиданно открыть ей, что она знакома с Удольфом.
– Вы ошибаетесь, – возразила Агнеса, – не может быть, чтобы вы видели этот портрет когда-нибудь раньше.
– Но я видела другой, в высшей степени похожий на этот!
– Немыслимо! – стояла на своем Агнеса, которую отныне мы будем звать синьорой Лаурентини.
– Это было в Удольфском замке… – продолжала Эмилия, пристально взглянув на нее.
– Удольфо! – воскликнула Лаурентини. – Удольфо в Италии?
– Именно, – подтвердила Эмилия.
– Итак, вы знаете меня, – молвила Лаурентини, – и вы дочь маркизы.
Эмилия была ошеломлена этим неожиданным заключением.
– Я дочь покойного дворянина Сент-Обера, а дама, о которой вы говорите, чужая для меня.
– Это вы так думаете! – возразила Лаурентини.
Эмилия спросила, какие могут быть причины думать иначе.
