Он, по-видимому, мало удивился, услыхав об этой поспешной свадьбе. Но когда узнал, что намерены воспользоваться случаем, чтобы отложить его собственную свадьбу, и что даже убранство замка, сделанное ради свадебного дня его и Эмилии, послужит для празднования бракосочетания госпожи Монтони, его взяла досада и негодование. Он не мог скрыть своих чувств от Эмилии. На него не подействовали даже ее попытки рассеять его печальные мысли и заставить посмеяться над этой новой постигшей их невзгодой.
Когда он прощался с Эмилией, его задушевная нежность глубоко тронула ее; она поплакала, глядя ему вслед, хотя сама не могла дать себе отчета – о чем эти слезы.
Монтони, сделавшись мужем госпожи Шерон, овладел замком и забрал в руки всех его обитателей с апломбом человека, уже давно считавшего дом своею собственностью. Другу его Кавиньи, окружавшему госпожу Монтони лестью и угодливостью, которые она так любила, но которые зачастую возмущали самого Монтони, были отведены отдельные апартаменты, и слуги ходили перед ним по струнке, как перед хозяином.
Через несколько дней госпожа Монтони, согласно своему обещанию, задала великолепный пир. Гостей собралось множество. Был там и Валанкур, но госпожа Клерваль извинилась и не приехала. Вначале был концерт, потом бал и ужин. Разумеется, Валанкур все время не отходил от Эмилии. Глядя на нарядное убранство комнат, он не мог сдержать досады при мысли, что все это было приготовлено для совсем иного празднества, но утешался надеждой, что в скором времени дело устроится по его желанию. Весь вечер госпожа Монтони танцевала, болтала, смеялась, между тем как ее супруг, молчаливый, сдержанный, несколько высокомерный, казалось, утомился всем этим шумом и легкомысленным обществом, собравшимся в его доме.
Это было первое и последнее празднество, устроенное в честь их свадьбы. Хотя серьезность характера Монтони и его сумрачная надменность не позволяли ему веселиться на таких празднествах, но он не прочь был появляться в обществе. Ему трудно было бы встретиться в каком бы то ни было кружке с человеком более ловким и более умным, чем он сам; следовательно, в светских сношениях перевес всегда оставался на его стороне, ему нравилось мериться силами и талантами с более слабыми собеседниками и затмевать их. Что касается его супруги, то в тех случаях, когда затрагивались ее ближайшие интересы, она забывала свое тщеславие и действовала с осторожностью. Убедившись, что другие женщины красивее и изящнее ее, она, от природы ревнивая, стала всячески противиться желанию мужа посещать все светские собрания в Тулузе, очевидно боясь соперничества привлекательных женщин.
Прошло лишь несколько недель после свадьбы, как вдруг госпожа Монтони однажды объявила Эмилии, что ее супруг собирается ехать в Италию, как только окончены будут приготовления в дальний путь.
– Сперва мы отправимся в Венецию, где у синьора прекрасный дворец, – заявила она, – а оттуда проедем в его тосканское имение. Но отчего у вас такое унылое лицо, дитя мое. Ведь вы охотница до романтических, красивых видов. Без сомнения, вам понравится наше путешествие.
– Как! Я тоже поеду с вами? – удивилась Эмилия.
– Само собою разумеется. Как могли вы предположить, что мы бросим вас здесь одну. Я вижу, вы все думаете о шевалье Валанкуре. Он, кажется, еще не уведомлен о нашем отъезде, но скоро узнает обо всем. Синьор Монтони отправился известить госпожу Клерваль о том, что мы уезжаем, и вместе с тем сказать ей, что о предполагаемом союзе вашем с Валанкуром не может быть и речи.
Равнодушие, с каким госпожа Монтони уведомляла племянницу о том, что она должна расстаться навсегда с человеком, с которым ей на днях предстояло соединиться на всю жизнь, поразило Эмилию. Сдерживаясь, стараясь быть спокойной, она спросила, что за причина этой неожиданной перемены. Но из слов тетки ничего не смогла понять, кроме того, что синьор Монтони не желает этого союза и находит, что Эмилия может сделать гораздо более блестящую партию.
– Я предоставляю это дело всецело моему мужу, – прибавила мадам Монтони, – но должна сказать, что Валанкур никогда не пользовался моим расположением. Меня уговорили, иначе я никогда не дала бы своего согласия на его брак с вами. Я была настолько слаба – со мной это иногда случается, – что не могла хладнокровно видеть чужое горе, и вот я уступила вам, вопреки рассудку. Но синьор совершенно ясно доказал мне безрассудство этого брака, и в другой раз ему уже не придется укорять меня. Я решила, что вы подчинитесь тем, кто сумеет руководить вами, я все устрою, что нужно для вашего счастья.
