Часто грезился ей образ Валанкура. То она видела его стоящим на вершине скалы и с восторгом любующимся на живописные окрестности, то представляла себе, как он задумчиво бродит по долине внизу, часто останавливаясь и восхищаясь красотами природы, с лицом, горящим поэтическим вдохновением. Когда она вспоминала, какое расстояние и какой долгий период времени будут разлучать их и что с каждым ее шагом будет увеличиваться это расстояние, сердце ее сжималось от боли и окружающая красота уже не восхищала ее.
Поздно вечером путешественники достигли небольшого старинного городка Сузы, в прежнее время охранявшего этот проход Альп, ведущий в Пьемонт. Со времени изобретения артиллерии укрепление высот, господствующих над проходом, сделалось бесполезным. Но эти романтические высоты при лунном свете, с расстилающимся внизу городом, окруженным стенами и сторожевыми башнями, частью освещенными, представляли очень интересное для Эмилии зрелище. Здесь они остановились на ночлег в гостинице, которая не могла похвастаться большими удобствами, но путешественники сильно проголодались, поэтому самые незатейливые блюда показались им вкусными, и от утомления заснули крепким сном на жестких постелях. Здесь впервые Эмилия услышала образчик итальянской музыки. Сидя после ужина у окошка и наблюдая эффекты лунного освещения, озарявшего далекие горы, вспоминая, что в точно такую же ночь она сидела с отцом и Валанкуром на одном из утесов Пиренеев, она услыхала снизу томные звуки скрипки. Выразительная мелодия как раз гармонировала с нежными чувствами, которым она предавалась в эту минуту, – эти звуки удивили и восхитили ее. Кавиньи, также подошедший к окну, улыбнулся ее изумлению.
– В этом нет ничего необычайного, – сказал он, – то же самое вы услышите чуть не в каждой гостинице по пути. Это играет, кажется, кто-то из родственников нашего хозяина.
Слушая музыканта, Эмилия думала, что он играет не хуже профессора, исполнение которого она когда-то слыхала. Под влиянием сладких, жалобных звуков она скоро погрузилась в задумчивость, которая была неприятно прервана насмешками Кавиньи и голосом Монтони, отдававшего распоряжение, чтобы экипажи были поданы завтра рано поутру; к обеду он рассчитывал поспеть в Турин.
Мадам Монтони чрезвычайно радовалась тому, что опять очутилась на плоской, ровной местности. Пространно расписывая все ужасы, испытанные ею в горах, и совершенно забывая, что она не сообщает ничего нового своим спутникам, разделявшим эти опасности, она выражала надежду, что скоро совсем избавится от этих «противных гор».
– Ни за какие блага в мире, – прибавляла она, – я не согласилась бы еще раз переправляться через горные проходы.
Жалуясь на усталость, она скоро удалилась на покой. Эмилия также ушла в свою комнату. От Аннеты, горничной тетки, она узнала, что Кавиньи не ошибался насчет музыканта, с таким чувством игравшего на скрипке, – оказалось, что это сын одного крестьянина из соседней долины.
– Он собирается на венецианский карнавал, – добавила Аннета, – он мастер играть на скрипке и заработает там пропасть денег. А теперь как раз начинается карнавал. Я бы на его месте с радостью осталась жить среди здешних лесов и холмов. Здесь лучше, чем в городе. Слыхали вы, барышня, – говорят, в Венеции мы уже не увидим ни холмов, ни лесов? Город-то стоит среди моря.
Эмилия согласилась со словоохотливой Аннетой, что молодой человек делает неудачный выбор, и втайне не могла не пожалеть, что он меняет скромную жизнь среди невинной, безыскусственной природы на испорченность и суету роскошного города.
Оставшись одна, Эмилия долго не могла заснуть. Покинутая родина, образ Валанкура и обстоятельства, сопровождавшие ее отъезд, с поразительной живостью всплывали в ее воображении. Она рисовала себе картины мирного счастья среди величественной простоты природы и со скорбью думала, что, вероятно, ей уже никогда не доведется наслаждаться этим счастьем. Потом ей опять пришел на ум молодой пьемонтец, так легкомысленно играющий своей судьбой. Желая хоть на минуту отвлечься от своих собственных гнетущих печалей, она занялась сочинением следующей пьесы:
