Тронный зал рушился. Стены дрожали, потолок трещал, из щелей вырывались крики забытых душ. Воздух был насыщен магией, болью, желанием — и чем-то ещё. Чем-то древним. Чем-то опасным.
Василий прижал Люциллу, его дыхание обжигало.
Она смотрела на него — и улыбалась.
Не ядовито.
Не насмешливо.
Как хищница, наконец нашедшая достойного.
— Давно я так не хотела кем-то… завладеть, — прошептала она, дрожа от предвкушения. — Ты не просто стал сильнее. Ты остался настоящим.
Она приподняла голову и поцеловала его.
Это был не обычный поцелуй. Это была магия. Губы коснулись губ, язык обвил язык, и в этот момент Закон Похоти Василия проснулся, как дикий зверь, которого слишком долго держали на цепи.
Его тело охватила волна жара — не от боли, а от жажды. Он не мог остановиться. Он не хотел. Его пальцы впились в плечи Люциллы, его губы стали жестче, язык проникал глубже.
И тогда он потерял контроль. Руки разорвали тонкую ткань из маны платья, оставив её обнажённой.
— Возьми меня, — прошептала она, запрокинув голову, обнажая шею. — Возьми, если можешь.
Он не колебался.
Разорвав последние лоскуты, он вошёл в неё, глубоко, резко, безжалостно. Она вскрикнула от удовольствия.
Их тела теперь двигались в безумном ритме, будто битва, где победитель получает всё, а проигравший теряет даже свою душу, продолжалась. Каждый движение бедрами становилось ударом магии. Каждый стон — взрывом энергии.
Василий чувствовал, как внутри него растёт волна. Как его сущность, новая демоническая суть, смешивается с маной Люциллы. Он не просто занимался сексом. Он исполнял ритуал.
Люцилла смеялась между стонами. Её ногти впивались в его спину, оставляя полосы, из которых сочилась не кровь, а светящаяся субстанция — чистая магия, вырывающаяся из их соединения.
— Такого давно не было… — простонала она, запрокидывая голову. — Никто ещё не осмеливался взять меня так… как равный!
Она подняла руки, и вокруг них образовались цепи, но не для сковывания — для усиления. Они обвили их тела, передавая импульсы наслаждения, усиливая каждый оргазм, каждое движение, каждую эмоцию.
И тогда...
Произошел мощный выброс энергии.
Не просто магии.
А чего-то большего.
Пространство вокруг взорвалось.
Стены тронного зала разлетелись вдребезги, обнажив бездну за ними. Остатки пола под ними расплавились, превратившись в реку света и тьмы. Из воздуха вырывались вспышки, словно молнии между мирами.
Василий почувствовал, как его сознание... начинает терять себя. Он сливался с ней. Не физически — духовно. Он становился частью её сущности, а она — частью его.
Но он не боялся.
Потому что он выбрал это.
Потому что он понял одну вещь:
Похоть — не слабость.
Похоть — это сила.
Когда последний толчок сотряс их тела, когда их крики слились в один, когда сам Ад замер, чтобы услышать их окончательную капитуляцию перед страстью...
...их тела отбросило друг от друга.
Теперь они лежали на полу, обнажённые, истекающие магией, а не кровью. Их дыхание было тяжёлым, глаза — затуманенными. Но в них горел новый огонь.
Люцилла медленно села, её волосы спутались, кожа блестела от пота и энергии. Она улыбнулась, как будто только что выиграла войну, которую даже не ожидала начать.
— Ты… — прошептала она, — …просто поразителен.
Василий усмехнулся, его голос был хриплым, но уверенным:
— Я всё же Адвокат Дьявола.
— И я ещё не закончил.
Когда-то в далёком прошлом, когда её имя ещё не звучало как предостережение, а было просто именем маленькой девочки, Люцилла сидела в тени отцовской башни. Там, где кожистые драконьи крылья заслоняли окна от света, а воздух пропитывался серой и слезами слуг, она читала — человеческие романы.
Контрабанду. Привезённую из мира живых редкими демонами, умевшими пересекать границу без дозволения. На пожелтевших страницах жили чувства, которых ей никто не обещал: любовь, пожирающая душу, страсть, ради которой ломали судьбы, жертвенность, сравнимая с падением в бездну. Она плакала над историями о героях, бросавших короны к ногам возлюбленных, о безумцах, бросавших вызов самим богам.
Люцилла мечтала.
Мечтала, чтобы кто-то полюбил её так — без остатка.
Чтобы умер за неё.
Или хотя бы выбрал бы её вместо всего мира.
Но Ад не прощал слабостей.
Здесь любовь была уязвимостью.
Честность — ножом в спину.
Её обручили с Асмодеем. Статным, чертовски обаятельным, с глазами, как расплавленное золото. Он — наследник могущественного Дома. Она — последняя кровь древнего клана, всё ещё цеплявшегося за «человеческие иллюзии». Брак по расчету. Её сердце в этом уравнении было лишней переменной.
Сначала она пыталась.
Искала в нём отблеск тех самых книжных героев.
Но Асмодей оказался просто демоном, для которого чувства были игрой в кости. Он посещал других, даже не скрывая, и снисходительно пояснял: «Всего лишь природа, дорогая».
Его слова разорвали её сердце.
Не в первый раз.
Но в последний.
Она убила отца — не в порыве ярости, а с ледяной точностью, когда он попытался уговорить её сохранить союз.
Потом научилась превращать эту ярость в силу.
Расторгла помолвку.
И поклялась на собственной крови, что однажды сотрёт Асмодея в прах.
