— Ну уж нет, — Малина ухмыльнулась, глядя на Василия.
Асмодей только закатил глаз, но улыбнулся.
И так, под аккомпанемент рушащегося Ада, они отправились вперёд — к новым делам, новым проблемами, возможно, новым судебным разбирательствам.
Ад. Пламенное Царство Жадности.
Только один из Семи Князей мог позволить себе дворец, где каждый кирпич — это застывший крик скупца, а золотые стены на самом деле — души, навеки заточенные в металл, обречённые шептать цифры и считать чужие богатства.
Дворец Аварии.
Чёрный мрамор, пропитанный кровью ростовщиков. Драгоценные камни, внутри которых пульсируют сердца тех, кто умер, не поделив наследство. Купола, усыпанные алмазами — слезами скряг, которые в последний момент пожалели даже на собственные похороны. Колонны, выточенные из костей банкиров, осмелившихся обмануть саму Смерть.
И в центре этого кошмара, на троне, сплетённом из векселей, кредитных договоров и завещаний, подписанных в предсмертной агонии, восседал он.
Ариман Златозубый.
Личность Жадности.
Владыка Накопления.
Пожиратель Богатств.
Тот, кто превращает алчность в религию.
Его тело не было огромным — оно было плотным. Плотным от накопленных сокровищ, грехов, обманов. Кожа переливалась, как ртуть в свете адских факелов, глаза пылали, словно слитки золота в горне. Каждое движение — звон монет, каждый вздох — шелест купюр.
Он развалился на троне, одной рукой сжимая бокал, наполненный кровью олигархов (тех, что не смогли откупиться), в другой держа свиток — последний отчёт, который заставил его золотые зрачки сузиться от интереса.
— Ну и дела… — прошипел он, и его голос звучал, как скрип несмазанных шестерней в гигантской денежной машине. — Кто-то… осмелился списать долги?
Тишина.
Даже адские факелы замерли, боясь привлечь его внимание.
И тут…
Двери с грохотом распахнулись.
Дворецкий — высокий, как долговая расписка, одетый в кожу тех, кто не смог вернуть занятое, — влетел в зал, едва не падая ниц.
— Господин Ариман! — он задыхался, словно его душила невидимая петля кредитного договора. — Тревожные вести! По всем уровням Ада разносятся слухи… об адвокатах дьявола! Они… они объявляют должников банкротами!
Ариман медленно поднял голову.
Его взгляд был тяжелее золотого слитка, упавшего на грудь.
Дворецкий затрясся.
— Повтори, — произнёс Князь, и в его голосе зазвенели ледяные монеты. — Кто… осмелился трогать МОИ долги?
Дворецкий глотнул, ощущая, как его горло сжимает невидимая петля долга.
— Они действуют стремительно, господин. Их методы… не просто эффективны. Они переписывают правила. Люцилла… проиграла. Её поместье — руины. Её власть — под вопросом.
Ариман задумчиво постучал золотым когтем по ручке трона, и каждый удар отзывался звоном монет, падающих в бездонный сундук.
— Она всегда была слишком… сентиментальна. Воображала, что можно править, опираясь на боль и слёзы, а не на холодный расчёт.
— Но это ещё не всё, — дворецкий почти шёпотом добавил, словно боялся, что сами стены донесут его слова до нежелательных ушей. — Слухи ходят... они используют Законы Греха… но не подчиняются им. Они… меняют их. Делают так, что долги исчезают, а обязательства рассыпаются в прах. Если это продолжится…
— Система рухнет, — завершил Ариман, и в его глазах вспыхнул огонь, похожий на отблеск плавящегося золота.
Он медленно поднял бокал, залпом осушил его до дна, и алые капли, похожие на расплавленные рубины, остались на его губах.
— Ты говоришь мне… что появился кто-то, кто обесценивает сам грех? Кто делает так, что цена преступления… не влечёт за собой расплаты?
Дворецкий кивнул, не смея вымолвить ни слова.
Ариман встал.
Его тень разрослась, поглощая зал, как чёрный туман, сотканный из сожжённых векселей и растоптанных клятв.
— Я терпеть не могу игроков, которые не понимают, что деньги — это святое. Я ненавижу должников, которые думают, что можно не платить. Но больше всего я презираю тех, кто входит в мой Ад… и пытается диктовать свои правила.
Тишина.
Даже пламя в канделябрах замерло, боясь пошевелиться.
— Эти… адвокаты дьявола, — произнёс он наконец, и каждое слово было похоже на удар молота по наковальне. — Они скоро узнают, что Жадность — это не просто грех.
Он разжал ладонь, и золотые монеты, которые он сжимал в кулаке, рассыпались в прах.
— Это закон. А законы… не прощают тех, кто их нарушает.
Темнота. Густая, как адская смола, она заполнила чертог Малины, вытеснив даже воздух, превратив пространство в душное подобие склепа. Лишь тусклый огонёк свечи в руках Серафимы дрожал, отбрасывая зыбкие, неровные тени на стены, покрытые паутиной трещин. Эти тени шевелились, будто живые, извиваясь и сливаясь с силуэтами тех, кто собрался вокруг центрального объекта внимания — Асмодея, прикованного к стулу.
Веревки, сплетённые из энергии грешных душ (Малина называла это «экологичным решением»), впивались в его плоть, обжигая даже его демоническую кожу. Казалось, сама материя ада сжалась вокруг него, не давая пошевелиться.
