Работая над созданием машины времени, Уэллс теоретически предположил существование изначального мира, в котором действуют иные физические законы, а время там отсутствует как явление. Это стартовый мир, пробный. Мир экспериментальный, на котором Творец проводил свои опыты, выстраивая остальные вселенные. Идея показалась мне бредовой, но я не стал ее отвергать, а внимательно выслушал Уэллса. В конце концов, не все его разработки оказывались жизнеспособны, но мысли его всегда были весьма плодотворными, и даже если какая-то идея оказывалась ошибочной, она порождала новую идею, из которой рождалось что-то поистине важное и интересное.
Я забыл об этом разговоре и о Межвременье, так Уэллс назвал свой изначальный мир, но однажды вечером, спустя несколько дней после задержания человека-невидимки Чарльза Стросса, сидя перед камином с трубкой, набитой ароматным табаком, и с бокалом портвейна, он напомнил мне о старом разговоре.
– Я нашел способ открыть дверь в стене, – сказал он.
Я сначала не понял, о чем говорит Гэрберт, поэтому переспросил:
– Дверь в стене?
– Дверь в Межвременье, к изначальному миру. Я долго работал над этим и наконец могу сказать, что мои труды увенчались успехом. Я готов к тому, чтобы открыть дверь. Но нам предстоит сделать самое важное – провести испытания, а именно – отправить путешественника в Межвременье.
– Какой практический смысл в этой двери и Межвременье?
– Я сейчас объясню. Наберитесь терпения, – пообещал Уэллс.
И он объяснил.
Я допил портвейн, налил себе еще один бокал и задал самый важный вопрос:
– И кто же будет тем смельчаком, что отправится в путешествие в Межвременье?
Уэллс ответил.
Я пошел на это, потому что другого выбора у нас не было. Я не знал, что меня ждет там, в этом новом неизведанном мире. В мире, где все существует одновременно и одновременно ничего не существует. Но сверхзадача, которую поставил передо мной Уэллс, добавляла мне решимости. Я должен был спасти наследие Уэллса. Спрятать его от всех глаз, от нечистоплотных рук, создать резервную копию на тот случай, если в нашем мире случится какое-нибудь несчастье и работы Уэллса окажутся уничтоженными или, чего хуже, попадут не к тем людям, которые решат использовать их на благо обогащения и войны, а не во имя мира и процветания человечества. В первую очередь мы должны были спрятать архив от профессора Моро и островитян, которые уже однажды сделали попытку его похитить.
Уэллс придумал создать архив с разработками и спрятать его настолько надежно, насколько это представляется возможным. Он долго разрабатывал этот план, и настал день, когда решил о нем рассказать мне. Сперва я не поверил в существование этого мира, затем отказывался верить в то, что Гэрберту удастся открыть в него дверь. Но он был очень настойчивым и убедительным и добился своего.
Открытие Двери было намечено на утро понедельника. Погода в тот день выдалась прекрасной. Накануне весь день шел дождь, и мы всерьез обсуждали вопрос переноса начала эксперимента, поскольку любое погодное отклонение могло вызвать незапланированные помехи, но Уэллс решил ничего не отменять. Да и утром распогодилось. Небо было ясное, солнце светило холодным отчужденным светом.
Для проведения эксперимента мы избрали «Стрекозу». Оборудование было смонтировано в гостиной, которая уже давно превратилась в помещение для испытаний, а размыкающий контур был выстроен на поляне перед особняком. Уэллс колдовал над аппаратурой, в то время как я прогуливался по поляне, на которой помимо размыкателей, представлявших собой небольшие стальные клетки, к которым были подведены провода, стояли плетеные кресла и столик со стеклянной столешницей. Уэллс словно ждал гостей-зрителей, чтобы показать им свое новое представление.
Я сел в одно из кресел, закинул ногу на ногу и уставился на возвышающийся на краю земельного участка Уэллса черный дуб с багровой от осеннего увядания листвой. Некоторое время я рассматривал дуб, который бросал тень на добрую часть поляны и на одно из кресел. Мне даже начало казаться, что в этом кресле сидит человек-тень с бокалом коньяка и насмешливо смотрит на меня. Чувство это было неприятное, словно кто-то липкими от варенья или крови пальцами касается моего лица. Я сам не заметил, как погрузился в дремоту. Я плохо спал накануне, мне все время казалось, что в комнате помимо меня кто-то есть, кто-то невидимый, кто-то, быть может сам Чарльз Стросс, человек-невидимка, почтил меня своим присутствием. Хотя я понимал, что Строссу нечего делать в «Стрекозе». Сейчас он сидит в тюремной камере, и весь Скотленд-Ярд следит, чтобы он оттуда не выбрался. Поэтому не было ничего удивительного, что меня разобрало на солнышке.
