Вернувшись к Адаму, я взяла у него скафандр. Он был в спящем режиме – в виде шара величиной с грейпфрут, с торчащим с одной стороны хвостиком. Дернув за хвостик, я отступила, давая костюму место развернуться.
– Ты бы оделся тоже, – посоветовала я Адаму, – пока не застыл насмерть.
Я проследила, как он активирует свой скафандр, потом показала, как в него залезать. Я носила такие не раз и не два. Этот облегающий цельный костюм позволял передвигаться в заваленных переходах разбитого корабля или на поверхности планеты. Сохранял тепло тела и перерабатывал пот и другие выделения, обеспечивая неиссякаемый запас воды для питья. Если опустить капюшон, он прикрывал лицо простейшей маской и еще имел небольшой запас воздуха на случай утечки атмосферы.
Ушибленная при ударе рука болела. Я была в разумной степени уверена, что перелома нет, зато наверняка знала, что там обширная гематома и, возможно, повреждены связки. Из-за этого действовала я мучительно и неуклюже, но в конце концов сумела просунуть руку в рукав и застегнуть костюм поверх одежды. Капюшон оставила свисать вокруг шеи: нет смысла тратить воздух, который может пригодиться потом.
Как только мы оба были готовы, я зашагала, скрипя подошвами по гладкому каменному полу.
Адам, помедлив, последовал за мной:
– Куда ты?
Он оглянулся на руины «Амстердама», похожие на заклиненный в трещине булыжник. За разбитым лайнером было светло и шумно.
– Это не авария, – объяснила я, баюкая поврежденную руку. – Нас сбили.
Он усомнился в правдивости моих слов и спросил:
– Кто стал бы стрелять в лайнер?
– Не важно. – Я посмотрела на поворот впереди. – Из бассейна я видела торпеды. Пыталась вылезти и вернуться к тебе, сделала дюжину шагов, и тут они рванули. А теперь те, кто их выпустил, спускаются проверить, не осталось ли живых свидетелей.
Адам замер на месте:
– Ты шутишь?
– Серьезна, как смерть.
– И ты думаешь, на том челноке… они?
– По-моему, вполне вероятно. Кому еще здесь быть?
Только теперь он разволновался по-настоящему, наморщил лоб:
– Что же нам тогда делать?
По ту сторону разбитого лайнера кто-то садился. Жиденькая азотная атмосфера донесла визг двигателей. Направленный вниз выхлоп дюз поднял тучи пыли, из-под корпуса «Амстердама» покатились мелкие осколки. Место крушения пересекли длинные тени.
– Не стоять на месте, – ответила я. – Пока нас не видят, будем живы.
Угол был идеально прямым – как ножом обрезали. Свернув за него, скрывшись из виду, я сразу остановилась перевести дыхание. Полоску неба в двух километрах над нами усеивали яркие, жесткие звезды. Мы оба запыхались, а у меня еще и ныла раненая рука. Позади, отдаваясь эхом в каньоне, на месте крушения что-то тихо повизгивало.
Адам прислушался:
– Что это?
– Гауссовы винтовки…
Мне этот звук был хорошо знаком.
– …полагаю, расстреливают выживших.
Он укоризненно взглянул на меня:
– Не смешно.
– А я и не шучу.
Те, с магнитными ружьями, как видно, применяли их без колебания.
– Идем. – я ухватила Адама за плечо. – Надо двигаться.
Он упирался, как непослушный ребенок.
– Надо же что-то делать?
– Мы ничего не можем сделать.
– Но ведь люди…
Я подняла ладонь. Отлично понимала, что, как только стрельба прекратится, нападающие расширят район поиска. Здесь, между гладкими вертикальными стенами ущелья, мы станем открытой мишенью.
– Были там люди, – сказала я ему, – а теперь одни покойники. Им уже не помочь. Самим бы спастись.
Адам сглотнул. Увидев, что он намерен поспорить, я хлестнула его по щеке. Звук пощечины отдался от стен.
– Горевать сейчас – непозволительная роскошь, – быстро заговорила я, пока он не опомнился от удара.
У меня горела ладонь, а голос звучал тихо и угрожающе:
– Выберемся в безопасное место – сможешь поплакать о погибших. Хоть сонет сраный им посвящай. До тех пор держись меня и выполняй приказы. Ясно?
Он моргнул, зажимая ладонью щеку.
– Ты понял?
– Я…
– ТЫ ПО-НЯЛ?
– Д-да…
– Да – что?
– Да, мэм.
Я развернулась на каблуках и зашагала, не сомневаясь, что он потащится следом. Некуда ему было больше идти. Весь его мир встал на голову, и я была ему нужна – чтобы заботиться, чтобы говорить, что делать. Пока я заставляю его двигаться, ему некогда будет поддаваться шоку.
Через полкилометра каньон разветвлялся и дальше очень скоро разветвлялся еще раз. Я свернула вправо на первой развилке и влево на второй, выбирая наугад, чтобы затруднить выбор преследователям. Если не будем стоять на месте и не упремся в тупик, пешком нас не догонят.
Я не произносила вслух слова глодавшей меня тревоги: если погоня поднимет челнок, чтобы осмотреть каньоны сверху, мы здесь будем бросаться в глаза, как тараканы в лабораторном лабиринте. Укрыться негде, и отбиваться мы не в состоянии. Оставалась одна надежда: что они, прежде чем ловить отбившихся, потратят время на осмотр разбитого корабля.
