- Поведаю, князь. Ничего скрывать не буду… Тебе не надо говорить, что Борис Годунов для всего боярства, как бельмо на глазу. Это злодей и хищник, кой идет к трону по трупам. Я хоть и нахожусь пока в Угличе, но о многом ведаю. Мой доверенный человек остался в Москве и общается с приказными людьми, от коих ничего не утаишь. Годунов не только казнил многих, неугодных ему людей, но и, ради корысти своей, помышлял изменить Руси и предать православную веру. Тебе об этом больше меня известно.
- Доподлинно известно, князь. Не богоугодным делом занялся Борис Федорович. То - великий срам!
- Еще, какой срам, князь. Но Годунов, уж поверь моему чутью, никогда не остановится на полпути. Не забыл, Иван Федорович, как Годунов приказал опричнику Воейкову голову главного казначея Петра Головина отрубить? А как он Богдана Бельского, друга своего, в ссылку отправил? А какими путями ушел в мир иной Никита Романов? Слух-то не зря прошел. Годунов убирает всех попечителей царя Федора. Кто ж на очереди?
Мстиславский, побледнев, медленно поднялся из кресла.
- Ты думаешь…
- Наверняка, Иван Федорович. Это и слепому видно. Как ты не затворяйся, как ни окружай себя в поездках холопами, но Годунов найдет самый изощренный способ, дабы убрать последнего попечителя. И в этом у меня нет никакого сомнения.
Иван Федорович повернулся к образу Христа в серебряной ризе и, дрожащей рукой, осенил себя мелким крестом.
- Господи милосердный! А ведь меня Борис своим отцом называл. Ужель он на такое способен? Скажи мне, Господи?!
Скорбный лик Спасителя смотрел на князя, как ему почудилось, горестными глазами.
- Способен, - отрывисто и резко молвил Михайла Федорович. - Хочешь, верь, хочешь, не верь, но дни твои, князь, сочтены.
- Вот и бояре мне о том нашептывают.
Вконец растерянный Мстиславский опустился на лавку, крытую ярким персидским ковром, и весь как-то потускнел, сгорбился, вопрошающе уставившись на Нагого.
- Что же мне делать-то, Михайла Федорович?.. У меня именины через трое дён, а тут такое дело.
- Именины? Как раз кстати… Пригласи Годунова на почестен пир, и пусть твой кравчий ему чарку с зельем поднесет.
- Чур, чур меня! - вновь закрестился князь. - Да тут вся Москва вдогад придет, что я правителя отравил. Я не душегуб, Михайла Федорович.
И бояре, и купцы, и чернь посадская ведали, что князь Иван Федорович Мстиславский чересчур безропотен и кроток, и что он ни в какие крамольные дела не ввяжется.
Нагой подсел к повергнутому в трепет князю и, с твердой уверенностью в голосе, высказал:
