Покои были ярко освещены всеми настенными и настольными шандалами о трех свечах. Перед красиво убранным ложем стоял… князь Михайла Федорович.
- Мишенька! Любый мой! - радостно воскликнула Полинка и кинулась в жаркие объятия князя.
«Выходит, не забыла», - отрадно подумал Михайла Федорович, осыпая девушку страстными поцелуями.
То была сладкая, хмельная ночь…
Г л а в а 4
БОЯРИН ШЕРЕМЕТЬЕВ
Хоромы боярина Петра Никитича Шереметьева стояли на Житницкой улице московского Кремля, коя начиналась от Никольских ворот, и тянулись к Троицкому подворью и Троицким воротам. Справа от них, от угловой кремлевской Собакиной башни до средней Глухой башни Кремля, был возведен длинный ряд городских житниц, впереди коих, по самой их середине, выходя на улицу, возвышались хоромы и двор боярина Григория Васильевича Годунова, двоюродного брата Бориса, заслужившего добрую память за то, что держал себя перед правителем независимо, не одобрял его злодейских козней.
(Позднее Григорий Васильевич не явился на тайный совет, на коем Борис Годунов замышлял план убийства царевича Дмитрия. Есть свидетельство, что Борис отравил брата в тот же год, как умер царь Федор Иванович, у коего он был любимым ближним боярином, исполняя должность дворецкого еще со времен Ивана Грозного).
Слева от хором Шереметьева стоял двор кравчего123 Бориса Михайловича Лыкова, также недоброхота правителя Годунова. В юности он был рындой, что говорило о красивой наружности молодого Лыкова, так как в рынды избирались стольники дворяне, обладавшие именно этим качеством. Борис Лыков был женат на сестре Федора (Филарета) Никитича Романова, Анастасии Никитичне, что было явно не по душе Годунову.
Правитель называл Житницкую улицу «мятежным скопищем» и ждал удобного случая, чтобы его уничтожить.
Михайла Федорович явился к Петру Шереметьеву (как и к Милославскому) под видом калики.
- Ни за что бы, не признал тебя, князь, на улице, - рассмеялся Шереметьев.
- В таких-то лохмотьях? Вот до чего довел родовитых людей Бориска.
- Скажи спасибо, сродник, что в живых остался. Сколь именитых бояр отравлено, задушено и растянуто на дыбе - несть числа.
- Истинно, Петр Никитич.
Михайла Федорович поднялся из кресла и ступил к лавке, на коей лежала его каличья сума.
- С подарком я к тебе, боярин. От царицы Марии Федоровны.
Нагой вытянул из сумы темно-зеленый ларец и протянул его Шереметьеву.
- Тяжеленький. Да как же ты, сродник, не побоялся пронести сей дар? Всюду стрельцы да ярыжки рыскают. Смел же ты.
