Холоп Шереметьева Нефедка, благополучно вернулся в вотчину боярина с поникшей головой.
- Поторопились малость. Клянусь, самую малость, боярин. Утопли несколько стрельцов, а Тимоху другие служилые схватили.
- Но почему он не смог убежать? - мрачно спросил Михайла Федорович.
- Доподлинно не ведаю. Кажись, нога у него подвернулась.
- Какого верного друга потерял, - закручинился Нагой. За последние месяцы он несказанно полюбил своего Тимоху.
Шереметьева же беспокоило само пленение Бабая. Годунов предпримет самые жестокие пытки, чтобы человек углицкого князя заговорил. Редкий узник сие может выдержать, а коль так, весь заговор будет раскрыт, и полетят боярские головы.
Петр Никитич Шереметьев никогда не был трусом. Он пошел в отца, Никиту Андреевича, кой был одним из самых отважных воевод при взятии Казани. Старые бояре помнят, как славил Шереметьева Иван Грозный, щедро награждая его за ратный ум и отчаянную смелость.
- А твой Тимоха выдержит пытку?
- Могу дать голову на отсечение. Он ничего не скажет, даже имени своего, - твердо произнес Михайла Федорович, успокаивая Шереметьева.
- Да будет ему царство небесное за сей подвиг, - перекрестился Петр Никитич и глянул на своего холопа.
- За оплох наказывать не стану, но и держать тебя во дворе больше не могу. Отправлю-ка тебя старостой в одну из моих деревенек. Дело обычное. У многих бояр ближние холопы становятся старостами или тиунами. Сегодня же отбывай в Березовку. Там еще перед Троицей староста умер. Займешь его избу, и чтоб всё в деревеньке было урядливо. Наведаюсь как-нибудь.
- Благодарю за милость, боярин, - отвесил земной поклон Нефедка.
Оставшись одни, Петр Никитич молчаливо заходил взад-вперед по покоям, а затем остановился подле Нагого.
- Что далее мыслишь, Михайла Федорович?
- Даже не ведаю, чего молвить, Петр Никитич. Горе и злоба меня душат. Годунов в кой уже раз выскальзывает, как уж. Ныне он буде еще более осторожен.
- Твоя правда, Михайла Федорович. К Бориске теперь не подобраться. Из Кремля его ныне и цепями не вытянешь.
- Приду к собору на паперть и застрелю его! - с отчаянием в голосе выкрикнул Михайла.
- Опять ты за своё, сродник. И себе и царству на пагубу141. Твой выстрел обернется не только гибелью всех Нагих, но и смертью царевича Дмитрия. Я тебе уже сказывал о том и не хочу повторять.
- Да ведаю, ведаю, Никитич! - в запале горячился Михайла. Сердце душу мутит и ничего более на ум не идет.
