Борису стало дурно. Сполз с коня, пошатываясь, побрел к ближней избе.
- Чего ж ты, рында?.. Никак, и сабли не вынул, - боднул его колючими глазами Малюта.
Борис, притулившись к стене, молчал, руки его тряслись.
- Да ты, вижу, в портки наклал. Эк, рожу-то перевернуло, - зло и грубо произнес Малюта. Лицо его ожесточилось. - Аль крамольников пожалел? Негоже, рында.
Опричники приволокли к избе мужика в изодранной посконной40 рубахе. Мужик большой, крутоплечий, в пеньковых лаптях на босу ногу.
- Этот, Григорий Лукьяныч, опричника убил. Орясиной41 шмякнул.
- Тэ-эк, - недобро протянул Малюта и глянул на Бориса. - Не его ли пожалел, рында? А он, вишь, цареву слугу порешил! Крепко же боярин Челяднин своих людишек на государя науськал. Все тут крамольники.
Малюта шагнул к мужику, ткнул окровавленным концом сабли в живот.
- Да как же ты, смерд, на царева опричника руку поднял?
- И поднял! - яро огрызнулся мужик. - Кромешник твой малых чад посек. Как оное терпеть?
- Пес!
Малюта широко и мощно взмахнул саблей. Голова мужика скатилась в бурьян. Борис закрыл глаза, его начало мутить.
- Нет, ты зри, зри, рында. Привыкай царевых врагов кромсать.
Малюта выхватил голову из бурьяна и поднес ее к лицу Бориса.
- Зри!
Прямо перед Борисом оказались застывшие, широко раскрытые, бельмастые глаза. У него перехватило дыхание; бледнея, покрываясь потом, повернулся и побежал за угол избы.
Малюта сплюнул.
- Слаб рында.
Бежецкие села, деревеньки, и починки были разорены и разграблены. Хоромы Челяднина спалили, боярских послужильцев изрубили саблями, а прочую челядь и домочадцев согнали в сарай.
- Сжечь крамольников! - приказал Малюта.
Сарай обложили сеном. Малюта первым швырнул фитиль.
- Жарьтесь!
Из сарая доносились женский плач, крики детей…
Муки Бориса Годунова не кончились. Иван Грозный, прознав от Малюты о трусости рынды, недовольно молвил:
- Говоришь кишка тонка у Бориски, слабак? Не по нраву мне то, Малюта. Придется приучить отрока к крови злодеев моих. Возьму-ка его в Новгород. Пусть поглядит на смерть мятежных людишек.
Покончив с двоюродным братом Владимиром Старицким и его матерью Ефросиньей, Иван Грозный бросил свой карающий меч на Господин Великий Новгород.
Страшный огонь жег внутренность Иоанна, напишет летописец, и для этого огня не было недостатка: летом 1569 года явился к царю какой-то Петр, родом волынец, и донес, что новгородцы хотят предаться польскому королю, что у них уже об этом написана грамота и положена в Софийском соборе за образом Богоматери.
