– Ты нормальный? С хуя ли мне ее добавлять?
– Ну, Серёжа, подумай. Через кого ее искать?
– Да отъебись уже со своей Беловой. У тебя помешательство.
Пусть помешательство – лишь бы найти. Перебрал в уме одноклассников, пооткрывал страницы, проверил в друзьях всех Насть, Настюш, Анастасий – толку ноль. Ну взяла, допустим, фамилию мужа – имя-то осталось. Как же она обозвалась? Неужели ее попросту нет – или она ни с кем не общается? Ебаные розы, ебаные киски – я без сил откинулся на подушку.
Никого и ничего.
(Снится странная комната – всё в ней вперемешку: банки и Семёновы пиджаки, отцовские заготовки и керосинка, Фариковы открытки. Повсюду кирпичная пыль: чего ни коснись – остается серый по рыжему след. Кажется, что дышать невозможно: кирпич тут же заполнит нос и рот, забьет легкие. Но все равно дышу – и приторно пахнет смазкой, и тут же чувствую его руки, и у лица – лицо: не смуглое, как обычно, а землистое. Сразу больно, господи, как больно – нужно оттолкнуть, прекратить. Пытаюсь что-нибудь нащупать: под пальцами – блокнот и бумажник, и кубиками огурец, и мятые страницы, и стопки в липких пятнах, и в пиале нуга, и лезет под ногти земля, красноватая от глины. И вдруг становится жалко его, нескладного и ненужного, и начинаю гладить глаза, закрытые влажными веками, а он говорит: не надо, жизнь давно пустила корни. Разреши мне думать, будто им удалось, будто они отняли у нас небо, – так легче не чувствовать влияния прожитых минут и меньшего усилия стоит продлить эту передышку, но, может, в другой раз.)
Проснувшись, вспоминаю про Фариков фейсбук: хотел ведь глянуть – словно там могла быть подсказка, словно все могло прийти в норму, сделаться прежним. Никакого Фарика в друзьях: удалил? заблокировал? Остались ли его просьбы в почте? Остались ли сообщения: пары не пропущу, напишите, где сядете? Надо проверить – нет сил – потом.
(Снова утро, Марсьенн, и снова гаснут фонари, и от города, набитого нищими и бездомными, нас отделяет прямоугольник двери. И все-таки небо, невозделанное, чистое, жмется к цветным стеклам, давит на глаза, течет по нашим лицам. Скажи мне, может ли город, поставивший себя в центр вселенной, обративший себя в нечто, что существовало и будет существовать всегда, подобно воде или воздуху, может ли этот город настолько замкнуться в себе, что, подняв взгляд от плоскости его проспектов и площадей, мы окажемся в пространстве, свободном от его притязаний, откуда можем смотреть сквозь камень и старые крыши, сквозь пятна сирени и призрачный пар над фонтанами, смотреть в прошлое – и тут же в осторожные строчки, которые пишем, возводя на весы каждое слово, и чайка в полете бросит мимолетную тень на холст – как я хочу быть похожей на нее, Марсьенн.)
– Ну вот еще, – говоришь ты. – Тут я только с Соней Масловой дружу, – и точно снаряд разрывается в голове.
Тотчас открываю глаза, через секунду – инстаграм. Вроде была Маслова, были какие-то фотки: сыну – год, сыну – два, сын поел, поплыл, встал на коньки – вот же она, нашел! В то же мгновение вокруг аватарки загорается розовый нимб: выложила сторис. Открываю: музыка, стробоскоп, чьи-то вопли. В следующей – вот же, блядь, удача! – Белова двигает плечами мимо ритма, подставляет лицо голубому лучу, тянет в кадр коктейль с цветастым зонтиком. Внизу – ссылка на профиль:
